– Сам слышал! – нарушил тяжелое молчание Павел. – Как наезжал в Москву. Ни во что не ставят татар!

Мужики жарко дышали, слушали в оба уха, склонив головы и ловя каждое слово Василия (в Думе так бы слушали! – подумал он скользом).

– Ето что ж, на нас теперя новый поход? – заключил Лутоня прямо и грубо. – Что делать, скажи?

– Да не в жисть!.. – начал было Игнат, но Павел, жестом тронув за локоть, остановил брата:

– Ты слушай! Дядя правду говорит! Ты там не был, а он был! И ведает!

Лутоня глянул изможденно и горько:

– Коли ты прав… Что ж… Все прахом… И опять в полон?

– Я прав! – твердо и зло отозвался Василий. – Князю невдомек, а тебе скажу! Что мочно – меняй на серебро! А как провянет земля – готовь схрон! Дабы мочно было и детей, и скотину куда подалее… В лес… Не забыл, как нас с тобою литвины зорили?

И все дети враз поглядели сперва на дядю, а потом на своего отца. На всех повеяло тою давней бедой, совершившейся, когда они еще и не были рожены на свет.

– За Тимкиной гарью! – вымолвил раздумчиво Обакун. – Место тихое! – Заспорили. Каждый предлагал свое, но грело душу Василию то, что тут ему наконец поверили, и что, во всяком случае, братнее семейство ему удастся спасти. Повторил:

– За Тимкиной гарью али на Гнилом Займище, а токмо, как только провянет, не ждите ничего более, а готовьте схрон! И сенов тамо… Словом, чего только можно запасти – запасайте! Идигу может и в летнюю пору прийти, и к осени, а только едва услышите о нем – гоните в лес! Всема! Со скотиною! И слухов о том не стало бы! Не то, неровен час, доведут! – высказал жестко и, омягчев, обозревая молодое сильное братнее гнездо, прозревая грядущие беды и пытаясь спасти, защитить от них, домолвил:

– Мы с братом хлебнули той горькой браги! Не надобно и вам ее хлебать!

И – отпустило. Задумчиво, но и облегченно, руки потянулись к братине с медовухою, и каждый зачерпывал резным ковшичком, наливал себе в каповую чару и отпивал:

– Нынче-то хоть не придут? – прошал Лутоня, вживе переживая сейчас те детские воспоминания, ужас набега, смерть отца, и горестную дорогу в Москву, когда его, дважды ограбленного и голодного, приняла и приветила покойная Наталья.

– Нынче не придет! – отзывается Васька-Василий. – Но и медлить не след.

И в третий раз повторяет настойчиво и веско:

– Как только провянет, готовьте схрон!

Глава 30

Весной совершилась давно ожиданная пакость. Пакость, которую, собственно, можно было предвидеть в любой час со смерти Родослава Ольговича. Пронский князь Иван Владимирович с нанятыми татарами согнал Федора Ольговича с Рязани, сев на его место, и тот бежал за Оку. Дело было семейное: Софья, жена Федора Ольговича, приходилась, как-никак, сестрой великому князю Василию. Но долили литовские дела, опасались набега Витовта и потому держали полки, не распуская, на литовском рубеже. Вот и князь Юрий Козельский с московскими воеводами рубил новый острог в Ржеве. И по совету бояр, Василий дал наказ коломенскому воеводе попросту поддержать Федора Ольговича ратною силой.

Федор Ольгович с приданными войсками из Мурома и Коломны перешел Оку и первого июня на Смядве дал бой пронскому князю. Как оно там совершилось, рассказывали потом наразно. Бранили и рязанского князя, и москвичей-коломенчан, хотя коломенский полк считался едва ли не лучшим в московском войске. Толковали и о татарах, что-де обошли и нежданным ударом с тыла порушили рать, – только полк был разбит, муромский воевода Семен Жирославич угодил в полон, а Игнатий Семеныч Жеребцов, коломенский воевода, был убит. Были убиты Михайло Лялин и Иван Брынко из бояр, а коломенчан пало, сказывали, бессчетно…

Иван Федоров как раз прискакал в Коломну с грамотой от великого князя, когда дошла весть о разгроме полка.