Фотий не ведал еще, есть ли, нет бочарние мастера, но почему-то уверился враз, что таковые есть и их надобно токмо вызвать, быть может, наказав о том вот этому неулыбчивому посельскому.

– Иван… Федоров? – переспросил Фотий, отпуская посельского. – Сергей Федоров, что у меня в свите был, писец и толмач, случаем, не родич твой?

– Сын! – с просквозившею в голосе невольною гордостью вымолвил посельский. – По книжному делу пошел. Ево ишо батька Киприан к себе брал, в книжарню… – он опустил взгляд, помялся несколько (оба уже стояли), решился все же вопросить:

– Полюби пришел он тебе, батько, ай нет?

Фотий улыбнулся, провожая посельского до дверей.

– Полюби, полюби! – и сам, стоя уже на пороге, вопросил в свою очередь: – Во Владимире бывал ли?

– Как не бывать! – отмолвил Иван.

Фотий хотел было разом созвать толкового посельского с собою во Владимир, но подумал, что еще не время баять о том, и только кивнул.

Уселся, однако, с огромным облегчением в душе и на взошедшего келейника глянул веселым зраком. Дела устраивались, и люди начали появляться – вот первый из них!

«Церковницы церковью питаются» – в мае последовал первый и большой дар митрополии от московского воеводы, дяди великого князя, Владимира Андреича Серпуховского, который умирал, и при смерти одаривал церковь деревнями, землями и добром.

Фотий, когда явился в каменный терем московского воеводы со Святыми Дарами, дабы и причастить, и соборовать умирающего, был, разумеется, всячески извещен, что перед ним второй, после великого князя, человек на Москве.

Владимир Андреич лежал большой и тяжелый, зорко оглядывая преосвященного, нового духовного хозяина Руси.

– Вот, умираю, – высказал. – Жаль, ты батьку Олексея не застал! – добавил почти непонятно для Фотия. Прошлое, которым гордились тут, на Москве, взирало на него глазами этого грузного, красивого старца, царственно умиравшего в своем каменном дворце, под тяжелыми сводами, расписанными покойным греческим мастером Феофаном.

– Полюби тебе Москва? – вопросил задышливо, опять помолчал. – Бойся нижегородских князей! – молвил. Владимир Андреич, видимо, начинал путать митрополита с племянником своим, великим князем. Глянул еще раз, уже мутно, добавил с расстановкою: – Не нать было, Едигея дразнить… – и, совсем уже тихо: – Схимы не хочу, не нать!

Серпуховский князь зримо умирал. Умирал у Фотия на глазах. Царственно умирал. Прошлый век, со всеми его бедами и величием, умирал, отходил вместе с ним.

В Новом Городе в том же году преставились посадники Юрий Дмитрич и Кирилл Ондреянович, а за год до того Тимофей Юрьич и Есиф Захарьинич – великие мужи, с которыми отходило в прошлое ратное величие вечевой республики. В том же 1410 году новгородцы «отложили куны» и стали торговать «лопци и гроши литовскими, и артуги немецки» (вскоре, впрочем, им предстояло понять всю невыгоду употребления у себя иноземной валюты).

Прежний век, задержавшись на десятилетие, зримо отходил в прошлое, освобождая место чему? – это было еще неясно.

Владимир Андреич трудно открывает глаза. Тяжело смотрит на Фотия: «Ты иди, батько! – говорит. – Ишо не умру!» И прошает – в толпу суетящейся прислуги, в заплаканное лицо жены и испуганно напряженные лица детей: «Василий где?»

Это ему, Василию, надобно сказать и про Данилу Борисовича Нижегородского, и про Витовта, и про своих детей – не опалился бы на них после смерти отца!

– Где Василий?! – требовательно повторяет он и сопит, тяжко дышит, не желая умирать, пока не повидает племянника.