– Благодать! – вымолвил Фотий, припомнивши круглое русское слово, и Пахомий молча склонил голову, соглашаясь с владыкой. Ухнуло, мало не испугавши коней, и с тяжким хлопаньем крыльев промчалась над головою большая ночная птица, и разом смолкла, еще более означив тишину. А уже вскоре запоказывались изба и владычные хоромы, выплыла из тумана церковка, срубленная в обло, с крутыми свесами двускатной кровли и трогательно протянувшейся в ночное небо крохотною чешуйчатой главкой на тонкой шейке, схожая с круглым, едва заостренным кверху грибом. Причуды русских древоделей не переставали изумлять Фотия, привыкшего к окатистым главам каменных храмов Константинополя. Замычала, словно приветствуя его, корова, затявкала собака – приехали!

Поспевал ужин. Фотия ожидала баня, истопленная с утра, выстоявшаяся, и хозяин с Федоровым уже собирались, в два веника, парить митрополита. Русская эта услада была в диковинку Фотию, густой пар переносился трудно, веники поначалу страшили, но такая благость и легота разлились по всему телу, когда он, отдыхая, обернутый в полотно, и поминутно отирая платом чело, пил в предбаннике малиновый квас, слегка хмельной, выстоявшийся в погребе за целую зиму, что он временем даже и сквернавца-ключника позабыл. А мужики – и хозяин, и Иван Федоров, тоже обмотавши чресла убрусом, сидели тут же, довольные, и тоже пили медовуху и квас. Дивно было! Хорошо! Там, в бане, парились теперь Пахомий со вторым ратником.

– На хозяйку-то хватит пару? – вопрошал Иван. Хозяин усмехался:

– Тута целый синклит ишо выпарить мочно! Да ей ить, с детями, большого пара и не нать… – Оба, хозяин и Федоров, уже сбегали, окунулись в озеро. Фотий не рискнул, но и ему принесли, как слез с полка, кадушку холодянки, окатили с головы до ног и снова сунули в густой пар. А теперь отдыхали, сожидая, когда пройдет пот и мочно станет накинуть чистые порты и пройти к ужину.

Подымаясь по ступеням крыльца, Фотий окинул умягченным взором уже совсем ночной, примолкший лес. Тело, отдавая банный жар, еще не чуяло вечерней прохлады. Произнес с чувством понравившееся ему круглое русское слово: «Благодать!»

По случаю устроенного им для себя выходного дня, Фотий спал долго и проснулся вдруг от какой-то неясной тревоги. На дворе яростно и зло лаяла собака, ржали кони.

– Вставай, батько! – прокричал ему Иван Федоров, показываясь в дверях. – Беда! Татары во Владимире!

Торопливо накидывая одежду, Фотий выбежал на крыльцо. Залитый кровью, видимо, раненный, ратник, прискакавший о дву-конь, сказывал, не слезая с седла:

– Стадо захватили, за Клязьмой. Ну, мы и не чуяли ничего! Кубыть пастухи, а те уж на конях плывут, и речные ворота заняли.

– Татары?

– Да и русичи есь! Данилы Борисыча кмети, и воевода с има – Семен Карамышев, а с татарами царевич Талыч, казанский. Теперича грабят город. Навроде твово попа Патрикия схватили! А все ключник, пес…

– Баял тебе, владыко, нать было его в погреб замкнуть да и выпытать хорошенько! – взорвался, подошедши со спины, Иван Федоров. – Знал, пес, наверняка знал!

Хозяйка уже молча и споро увязывала добро, что подороже в торока. Дети, замотанные до глаз, держась друг за друга, все трое, сидели на спине лошади. Хозяин, натужась, спихнул телегу в озеро: ка быть, уцелеет!

– И сюда придут? – вопросил, еще не пришедший в себя Фотий.

– А как же! – зло отмолвил Иван. – Ты для их главная добыча: выкуп-то какой мочно взять!

Он говорил, а руки уже седлали второго коня, накладывали потники, седло, затягивали подпругу.

– Куда? – вопросил Фотий.

– Куда? В лес! Тамо возок не пройдет, верхом поедешь! – отвечал Иван.

Опомнившийся Пахомий меж тем толково и молча перевязывал раненого кметя.

– Сшибка вышла, у ворот, – сказывал тот.