Во всяком случае Софья гляделась именинницей. Даже ее бояре, и те ходили, слегка задирая носы. Разговаривая с мужем, бросила невзначай: «У тебя вот…» Василий пошел бурыми пятнами, и у Софьи хватило ума не продолжать, не дразнить супруга стыдным погромом града Владимира. А когда он, прослышав о Грюнвальде, зашел к ней в покой (зашел, заранее слегка оробев), Софья царственно выпрямилась и, слегка прищурившись, гляделась в полированное серебряное зеркало. Отвердевшее лицо много рожавшей, уже немолодой женщины, было сейчас как-то по-новому именно царственно красиво: в своих редкостных розовых жемчугах гляделась жена королевой, Ядвигой. И у него полузабыто явилась прежняя слабость в ногах, и волнение, давно уже не испытываемое, и даже робость перед женой… Нет, не зря Витовт особенно любил эту свою дочь!

Она, она, вместе с отцом победила немцев под Танненбергом! Она сама мчалась на легком гарцующем коне по бранному полю, в серебряном шлеме с перьями, в серебряных легких латах, писанных золотом и чернью, и царственно озирала поле боя. А он вновь стоял под Краковом у хлебного зарода, и краснел, и бледнел, и сухота во рту, и чувствовал себя тем, прежним мальчишкой.

Василий приблизил к жене. Она княжески протянула ему руку для поцелуя. И не высказала, слава Богу, не высказала ничего, только гордо вскинула подбородок, с которого как-то враз исчезли прежние складки. Она вновь была прекрасна и почти недоступна ему.

И еще добило Василия известие об окупе, взятом Ягайлой с Витовтом с Марьина города при вторичном походе: триста тысяч золотых пенязей. Таким убогим почувствовал он себя со своими тысячами трудного серебра, которых было все не собрать и которые уходили и уходили в жадные руки ордынцев.

Глава 38

Последствий Витовтовых побед долго ждать не пришлось. Еще весною свея захватила городок Корельский на свейском рубеже, и Семен-Лугвень с новогородцами, отмщая захватчикам, совершил победоносный поход к Выбору, взяли охаб у города, разорили волость, привели множество полону, скота и добра. Теперь, после побед над Орденом, уже поздно осенью, в самом начале зимы Витовт потребовал у Нова Города разрыва перемирной грамоты с немцами, на что новгородцы резонно заметили, что-де у них свой мир с Москвою, свой мир с немцы и свой с Витовтом (рвать отношения с Орденом значило остановить ганзейскую торговлю[76]). Тогда Витовт потребовал, дабы и Лугвень порвал с Великим Новгородом и воротился в Литву, да еще разразился целым ворохом обвинений:

«Ваши люди нам лаяли и бесчествовали и погаными нас звали. Еще же над тем приняли есте нашего ворога, княжа Юрьева сына Святославича, князя Федора».

Лугвень тотчас сложил целование Нову Городу, заявив кратко: «Я с королем и с Витовтом один человек». И хотя несчастный смоленский княжич, на коего, неволею, падали грехи его покойного отца, сам тотчас отрекся от новгородского кормления: «Рече новогородцем: о мне с Витовтом розмирья не держите», – и отъехал в немцы, Витовт с Ягайлой тем не менее второго генваря прислали взметную грамоту Нову Городу, что грозило новою войной.

В Москву спешно прибыл к новому митрополиту Фотию новгородский владыка Иван – просить защиты у духовной власти, дабы преосвященный помог в переговорах Василия Дмитрича с Витовтом. Опять Василий оказывался как бы меж двух огней, и кабы не клятый договор Витовта с Ягайлой, отдающий Литву после его смерти в руки польского короля, невесть, переспорил бы Василий Дмитрич или нет на этот раз свою литовскую жену…

Неудачи меж тем сыпали со всех сторон. В том же январе, на память Иоанна Кушника, князь Петр Дмитрич, брат великого князя, посланный в сугон за нижегородским князем Данилою Борисычем с ростовскими и ярославским князьями, столкнулся на Лыскове с объединенными силами обоих Борисовичей – Данилы и Ивана – с булгарскими, казанскими и жукотинскими князьями.