Сколько ни заливай в кожух, в систему охлаждения пулемета воды, он все равно будет греться. В раскаленном стволе пули начинают болтаться свободно, в какую сторону они полетят, когда их выплюнет из своего нутра ствол, никому не известно.

В горячем стволе, в казенной части, происходят перекосы патронов — то самое, что всегда вызывает у Куликова боль, схожую с ожогом, он даже губы себе прикусывал, а второй номер, Коля Блинов, тот бледнел сильно, словно бы на перекосе патрона кончался белый свет; пальцами начинал перебирать воздух, будто искал опору, стенку, за которой можно было бы укрыться… Первый номер глядел на него укоризненно и качал головой.

Брать землю саперной лопаткой в полулежачем состоянии, выбрасывать ее из-под себя было делом нелегким… Не то чтобы мышцы рвались от напряжения или земля была слишком мерзлая, нет — просто было неудобно очень, хоть зубами скрипи. Но все-таки приходилось совершать кривые движения и одновременно слушать пространство: не просвистит ли над головой пуля немецкого снайпера?

Вот так, аккуратно, хотя и поспешно, Куликов вырыл под собой ровик, оказавшийся вместительным — сюда и пулемет спустил, и сам рядом с ним улегся, примерился специально, и пару цинков с патронами разместил. Коля Блинов хрипел, пристукивал зубами рядом, выплевывал изо рта мерзлый снег — оборудовал свою позицию…

Попробовал Куликов выровнять сбитое дыхание, закашлялся, в горле у него возникла какая-то твердая пробка, встала поперек — ни туда, ни сюда. Куликов ткнулся головой в холодную землю — надо было отдышаться, — повозил зубами из стороны в сторону, стараясь избавиться от пробки, и в конце концов одолел ее. Сквозь неплотно сжатые зубы втянул в себя воздух.

Через несколько минут вновь взялся за шанцевый инструмент — отодвигать от себя лопату было нельзя. Недоделанные дела он не любил оставлять — это непорядок. В родной деревне Башево Пятинского сельсовета, что на ивановской земле, от таких привычек старались отучать всякого, кто появлялся в округе, кто был виноват, старый или малый, свой или чужой… Куликов торопился, все, кто находился рядом с ним, тоже торопились — в любую минуту из тумана могли показаться размытые тени немцев.

Хорошо, что хоть на фрицев их дивизия надавила крепко, у немчуры даже кишки из ноздрей полезли, выдохлись они донельзя… Впрочем, родной 173-й стрелковый полк тоже выдохся… И что плохо — сильно поредел.

Куликов огляделся, ничего хорошего не увидел и занялся обустройством защитного бруствера для "максима".

Тут около него появились два солдата и сержант из саперной роты; сержанта — маленького, всегда насупленного, сердитого, Куликов знал — приходилось иметь с ним дело раньше.

— Здорово, пулеметчик, — сержант сунул руку Куликову, привалился плечом к куче выкопанной земли. — Как тут? Горячо?

— Пока не очень. Но ждем… Ждем-с! — как говаривал Александр Сергеевич Пушкин. А тебя чего принесло на нашу кухню?

— Да мины собираемся поставить. Но, я смотрю, вряд ли удастся — еще светло очень.

— И снайпер, зараза, работает. Двадцать минут назад соседа подстрелил.

— Какого соседа? — не понял сержант, нервно подергал уголком рта. — По окопу, что ли?

— По окопу, по окопу, — Куликов провел ладонью по лицу, стирая пот, оставил на щеке глиняный след. — Пулеметчика из соседней роты. Очень толковый мужик был. Как и ты, в сержантском звании.

Откуда-то сверху, с макушек деревьев, утяжеляя и без того тяжелое, взбаламученное пространство, сполз клочкастый туман, приволок сырой холод. Сапер приподнялся над кучей земли, улыбнулся довольно:

— Это то, что нам трэба, как говорит командир нашего взвода лейтенант Мануйленко, — сержант разгладил несуществующие усы и кликнул своих помощников: — Ко мне!

Хлопцы находились рядом — так же как и сержант, небольшие, широкогрудые, с крепкими руками.