Амида, как заключенного очень важного, заключили в самую высокую из всех башен. Там была маленькая камера, с холодными черными стенами, пол покрытый истлевшей соломой, да зарешеченное окошко в которое врывался ледяной ветер. Из этого окошка видны были горные склоны, а дальше — холмистые долины, да леса могучие — там была родина Амида, там жила Алия…

Своим дыханием юноша согревал вороненка, а, когда пришли за ним, чтобы вести на допрос, то он аккуратно укутал его в свой тулуп, и положил перед его клювиком останки лепешки.

Через несколько часов орки втащили его обратно в камеру, бросили возле стены; тут юноша слабо застонал — все лицо и тело его было изуродовано; кровь сочилась из под разодранный одежды.

— Упрямец! — выкрикнул огромный орк. — Все это повторится и завтра, и после завтра… и через месяц, пока ты не выдашь своих!..

А через несколько часов ему принесли какую-то ужасную похлебку, от которой шел гнилостный запах — насильно заставили есть…

И на следующий день, и через неделю, и через месяц — ежедневно продолжались страшные, нечеловеческие муки, которые выдерживал Амид, вспоминая облик Алии — точно звезда она была для него, среди этой боли. Поседели волосы на голове его, страшные шрамы покрывали все тело, были выжжены глаза, переломаны кости, но все еще была в нем жизнь, и орки, озлобленные своими потерями на захваченных землях, продолжали его мучить, а, когда был он при смерти, с помощью жгучих зелий своих восстанавливали в нем жизнь.

А в камере его день за днем рос маленький вороненок. Орки смотрели, чтобы Амид съедал всю еду, а потому, чтобы поддержать жизнь в спасенной им птахе, юноша, обликом уже мало похожий на человека, кормил его мясом из своих ран, и вороненок рос, поправлялся.

И вот наступил месяц апрель — это почувствовал юноша по теплому ветру, который к нему в камеру ворвался, а когда услышал пение птиц — жгучие слезы покатились из пустых глазниц.

В это же время распахнулась дверь его камеры, раздался кашель:

— Ф-фу! Какая вонь летит вместе с ветром!.. Проклятый упрямец! Хочешь ли ты стать свободным? Хочешь ли выздороветь, обрести зрение, походить среди полей, слушать проклятых птах?! Если выдашь — наш чародей исцелит тебя. Если — нет — так сегодня будешь заживо сварен!

И вот что ответил тогда Амид:

— Вы думаете, предатель может быть счастлив? Вы предлагаете мне поля, как предлагали раньше золото, но вам никогда не понять, что я никогда и не уходил с милых мне полей; и что, среди мук, Любимая всегда была со мною. И сейчас вы предлагаете мне то, что и так во мне… Все что вы можете — это терзать мою плоть, так же вы можете и умертвить ее, однако, над духом моим вы не властны.

Зарычал от ярости орк — ибо уже знал, что поднимается, вместе с весною, могучая народная волна:

— Хорошо же! Готовься к последней муке. И уж поверь, упрямец — мы постараемся, чтобы она тянулась подольше!..

Амид, на некоторое время остался вместе с вороном своим. Некогда маленький слабый вороненок, вскормленный плотью человеческой, вырос в могучую, красивую птицу, с черными, непроницаемыми глазами. Тогда поднес его Амид к губам, поцеловал в клюв, а затем, прополз к подоконнику, и, уцепившись за него, смог приподняться, — тут почувствовал нежный, мягкий поцелуй апрельского солнца — тогда он улыбнулся. А как легко было на душе его от понимания того, что он свободен, и что он будет — Да, будет! — с любимой своей! Он нежно обнял ворона свою, и запел песню, которая пришла к нему, вместе с дуновением ветра, вместе с запахом родимых полей:

Сказал так Амид, и поднес ворона к решетке — ворон издал громкий, печальный крик, после чего — выпорхнул в небо синее.