Дростан вздрогнул и сжался, будто свёрнутый плащ. Он знал об этом священнике лишь понаслышке, и то были недобрые слухи. Говорили, что он — тронутый умом. Мрачно шутили, что его посадили на кол, и он сбежал. К тому же этот монах — чужестранец. Дростан и так понял это, — священник говорил хриплым голосом со странным акцентом.

— Помоги тебе Бог поскорее найти его и жить с ним в мире, брат, — набожно пробормотал Дростан сквозь зубы.

Хищное лицо обернулось к нему.

— Я не брат тебе, калдей, — усмехнулся монах. — Я из Хаммабурга. Я верный слуга истинной церкви. Я и монах, и священник.

— А я смиренный отшельник Кали Деи, как и этот бедолага. Тем не менее, все мы здесь, брат мой, — ответил Дростан раздраженно.

Дождь хлестал по каменным стенам, влажный холодный воздух проникал снаружи и распространял вонь от светильника на рыбьем жире. Священник из Хаммабурга огляделся по сторонам, затем посмотрел вверх, словно искал Господа на крыше, а затем улыбнулся черной, гнилозубой улыбкой.

— Конечно, это не огромный зал, но мне хватает, — признался он.

— Если ты не один из нас, — сердито продолжил Дростан, пытаясь устроить Суэно поудобнее, чтобы холод не так донимал его, — что тогда ты здесь делаешь?

Он обвел рукой внутреннюю часть капеллы, почти коснувшись холодной каменной кладки одной из стен. Квадрат со стороной в рост двух с половиной высоких мужчин, сверху — низкая крыша, под которой едва ли можно стоять прямо. Обычная высокогорная часовня на острове Мэн, такие же были у Дростана и Суэно, у каждого своя. Они несли Слово божье от Кали Деи — калдеев, которые представляли островную церковь, проповедуя всем, кто стекался их послушать. Калдеи были "киновитами" — членами монастырской общины, которые вышли в мир и стали отшельниками.

А этот монах — настоящий священник из Хаммабурга, клирик, который мог проповедовать, проводить церковные службы и обучать, а еще он религиозен в полном смысле этого слова, он торжественно прославлял бога, созерцал его творения и жил отшельником. Дростана раздражало, что этот странный клирик считал себя единственным истинным священнослужителем, не разделял убеждений Кали Деи, и, похоже, совсем не обладал христианским милосердием.

Дростану пришлось смириться с этим, как и с горькими, но правдивыми словами сурового священника, — Суэно умирал. Он молча покаялся перед богом за свою гордыню.

— Я жду знамения, — произнес священник из Хаммабурга после затянувшегося молчания. — Я прогневал Господа, и я знаю, что он еще не закончил со мной. Я жду его знака.

Монах чуть пошевелился, уселся поудобнее и Дростан заметил его босую ступню, — ни один сапог или сандаля не пришёлся бы ему в пору — на ноге отсутствовали пальцы и часть ступни до подъема, а то, что осталось, покрывала сморщенная кожа. Наверняка, ему тяжело передвигаться без посоха или костыля, и Дростан подумал, что это увечье было частью странного искупления священника, ожидающего знамения.

— Как же ты оскорбил Господа? — спросил он без особого интереса, его мысли были больше заняты тем, как облегчить страдания замерзающего Суэно.

Повисла тишина, а затем священник словно пробудился ото сна.

— Его доверили мне, а я потерял, — просто сказал он.

— Ты говоришь о христианском милосердии? — Спросил Дростан, не поднимая глаз, иначе бы он увидел искру гнева, на миг вспыхнувшую в глазах священника, затем его глаза погасли, будто яркую, светлую морскую гладь укрыла туча.

— Даны вырвали из меня милосердие давным-давно. Я владел им, но потерял.

Дростан на какое-то время позабыл про Суэно и долго-долго глядел в хищное лицо монаха.

— Даны? — повторил он и перекрестился.