– Но до тех пор мне приходится полагаться на засевших в парламенте старых баб, так выходит по-вашему? – едким тоном спросил Уорик. Лицо и шея его побагровели при мысли о том, как много начальнику тайной службы известно о его приготовлениях. – Но я полагаюсь на вас, Брюер, и жду, что вы скажете мне, где засели Йорк и Глостер, чтобы я мог добраться до них и нанести свой удар.

Зная за собой способность смущать собеседника взглядом, Дерри пристально уставился на графа и смотрел на него, пока тот не потупился и не обратил свой взгляд к недрам собственной кружки.

– Ты воспользовался… э… джентльменским подходом к подобным вещам, милорд. Сдержанным… и я восхищался тобой, – сказал Дерри.

– В самом деле? Ну, я был лишен прав, моего отца убили, Брюер. Теперь я не настолько зелен и не настолько терпелив. Я хочу, чтобы эта история закончилась, и мне безразлично, каким образом падет Эдуард Йоркский. Если он сломает шею, свалившись с коня, или его заколет очередная любовница, я буду одинаково счастлив. Попробуйте, если сумеете. Если он возвратится в Англию, я не могу уже ни за что поручиться. Вы меня понимаете? Брюер, я сражался рядом с ним при Таутоне. И знаю этого человека. Если мы не сумеем остановить его до того, как он поднимет свой флаг на нашем берегу, мы можем потерять всё, что отвоевали. Всё.

Дерри Брюер, скривившись, осушил еще одну кружку отличного коричневого эля, ощущая, как поплыла его голова. Люди его во Франции и Фландрии разыскивали следы братьев Йорков. Ходили многочисленные слухи, выпущены были все голуби, и их пришлось везти обратно на континент. На все ушло достаточное количество времени, однако он никак не мог избавиться от того чувства, что песочная склянка уже разбита об стену. Море огромно, и любой флот затеряется на его бездонном просторе, словно какая-то щепка. Континент темен и бесконечен даже для шпионов короля Луи. Рыгнув, Дерри поставил кружку на стол и, кивнув Уорику, поднялся на ноги, чтобы исчезнуть в пропитанной дождем тьме.

Он вздохнул. Ему было уже четырнадцать лет, только вот одна нога его оказалась слишком кривой для того, чтобы он мог зарабатывать на пропитание мужским трудом – так говорили все. Он умел только стоять, уставившись в точку, пока его толчком или пинком не выводили из этого состояния, так что люди определили его в дозор, на холм, к стоявшей на его верхушке крохотной хижине, которой можно было пользоваться в случае дождя.

Он мочился в кустах и опорожнял кишечник в находившейся поблизости небольшой впадине под чудесным молодым ясенем, за который удобно было цепляться, спускаясь вниз. В полдень мама приносила ему несколько вареных яиц или кусок мяса и хлеб, в зависимости от того, что у нее оставалось… а в конце месяца местные купцы платили ей за его труды. Такая жизнь была не слишком плоха, и ему приходилось смиряться с ней. Летом, в погожие дни, на вершину холма поднимались и другие люди – порадоваться ясному солнышку, полюбоваться видом. До ненавидел такие дни и этих людей, становившихся за его спиной и прислушивавшихся к тому, что он бормочет себе под нос. Плохо становилось и когда вдова Дженкинс, прихрамывая, поднималась, чтобы провести на холме ночную смену, однако они обменивались разве что кивком. За два года она не сказала ему ни единого слова, и это было отлично.