|
Городок лежал в распадке между лесистыми холмами, и я разглядел на мониторе маленькие деревянные домики, кирпичные пакгаузы и несколько высоких зданий у самой реки – должно быть, силосные башни. Словом, самая обычная архитектура девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого столетий, характерная для этой части Старой Земли: то ли этот город почему-то миновали землетрясения и пожары Эпохи Бед, то ли львы, и тигры, и медведи восстановили его – не знаю. Узкие улочки были совершенно пусты, и инфракрасный датчик не обнаружил поблизости ни живых существ, ни работающих двигателей – но опять-таки было ведь всего полпятого утра, дикий холод и дождь. Кто, будучи в здравом уме и твердой памяти, выйдет из дома до рассвета в такую погоду?
Мы накинули пончо, я подхватил свой рюкзачок и попрощался с катером: – Пока, Корабль. Веди себя прилично. Мы спустились по трапу в дождливую ночь. Энея помогла мне вытащить из багажника каяк, и мы двинулись вниз, к реке, по мощенной камнем улочке. В прошлый раз у меня были очки ночного видения, какое-никакое оружие и крепкий плот со всякими приспособлениями. А сейчас – только лазерный фонарик, единственное, что напоминало о нашем путешествии на Землю (поставленный на минимум, луч освещал скользкую от дождя брусчатку метра на два перед нами), охотничий нож навахо в рюкзаке, несколько сандвичей и пакет с сухофруктами. Я был вполне готов выступить против Ордена. – Что это за город? – спросил я. – Ганнибал, – ответила Энея, пытаясь удержать скользкий каяк. Пришлось мне взять фонарик в зубы и подхватить проклятую лодчонку второй рукой. И лишь когда мы добрели до берега и я, опустив каяк на землю, снова взял фонарь в руку, я наконец сказал: – А, Сент-Питерсберг. Недаром я столько часов провел в талиесинской библиотеке за чтением древних печатных книг. Энея задумчиво кивнула. – Это безумие. – Я повел лучом фонаря вдоль пустынной улицы, по кирпичной стене пакгауза, вниз, к темной реке. Течение было ужасающе быстрым. Только безумец мог рискнуть отправиться в плавание. – Да, – согласилась Энея. – Безумие. Холодные струи дождя стекали с ее капюшона. Я обошел каяк и взял ее за руку. – Ты видишь будущее. Когда мы должны встретиться снова? Она стояла, опустив голову, и я не видел ее лица. В руке, которую я отчаянно сжимал сквозь полу пончо, жизни было не больше, чем в засохшей ветке. Она что-то проговорила, но так тихо, что я ничего не расслышал сквозь шум дождя и рев воды. – Что? – переспросил я. – Я не вижу будущее. Я помню отдельные его фрагменты. – Какая разница? Энея вздохнула и подошла поближе. Было холодно, и наше дыхание, превращаясь в пар, в самом буквальном смысле слова смешивалось в воздухе. От тревожного ожидания отчаянно забилось сердце. – Разница в том, – объяснила она, – что видение – однозначно, воспоминание… ну, это совсем другое. Я покачал головой. Дождь, стекая с капюшона, заливал мне глаза. – Не понимаю. – Помнишь день рождения Бете Кимбол? Когда Джев играл на рояле, а Кикки упился до бесчувствия? – Ну? – Меня уже раздражала эта дискуссия – посреди ночи, посреди дождя, посреди нашей разлуки. – Когда это было? – Что? – Когда это было? – повторила она. Позади нас воды Миссисипи вырывались из мрака, чтобы в следующее мгновение вновь исчезнуть, умчаться во мрак со скоростью монорельсового поезда. – В апреле. Нет, в начале мая. Точно не помню. Энея кивнула. – А как был одет в тот вечер мистер Райт? У меня еще ни разу не возникало такого желания наорать на Энею или отшлепать ее. |
