Я поднял глаза и посмотрел на оконную раму. Стандартный белый пластиковый стеклопакет с двойным уплотнителем и поворотно-откидной фурнитурой. Но подоконник был деревянный, из клееного соснового щита, покрытого лаком.

Казалось бы, обычный подоконник, но там, где лак слегка облупился, я увидел зеленоватые линии. Тонкие, едва различимые, они бежали вдоль волокон древесины, складываясь в узнаваемый рисунок. Линии критического напряжения, точки сечения, по которым древесина расколется при минимальном воздействии.

Ноги подкосились, когда я встал с кровати, и пришлось ухватиться за спинку, переждав головокружение. Пол под босыми ступнями был холодным, больничная рубашка задралась на спине, но мне было не до неё. Я доковылял до подоконника, опираясь на стойку капельницы и протянул руку к дереву.

Прежде чем коснуться, я заглянул в правый верхний угол зрения, туда, где раньше мерцали золотистые строчки с цифрами. На периферии проступило тусклое расплывчатое свечение, и я с трудом его разглядел.

«Текущий запас живы: 12 единиц.»

Жалкие двенадцать единиц, но они были. Жива никуда не делась, система никуда не делась, и зеленоватые линии на подоконнике светились ровно, ожидая прикосновения. Либо я выжил из ума и увиденное мной в коме до сих пор дурачит мой разум, либо…

Я положил ладонь на торец подоконника и направил остатки живы в одну из линий сечения, самую крупную, идущую поперёк волокон от левого края к правому.

Дерево хрустнуло, и трещина прошла ровно по линии, раскроив клееный щит пополам с хирургической точностью. Левая часть подоконника отвалилась и грохнулась на линолеум.

— Не сон, — прошептал я, и пальцы сжались на краю расколотого подоконника. — Это был не сон.

Я вышел из палаты, дошел до развилки коридора и увидел бегущую в мою сторону медсестру.

— Реанимация! Срочно! У нас остановка сердца в пятой палате! — голосила девица в белоснежном халате.

Я же пошел дальше, не обращая на неё внимания. Линолеум холодил ступни, флуоресцентные лампы на потолке жужжали и подмигивали, создавая мертвенное белое освещение, от которого хотелось зажмуриться. Добравшись до лестницы я пошел вверх. Шаги давались с трудом, ведь я и по ровной поверхности едва мог ходить, а вот подниматься было и вовсе сложно.

Не знаю сколько прошло времени, но выбившись из сил, я наконец то достиг последнего этажа и остановился у двери пожарного выхода на крышу. Тяжёлая металлическая дверь распахнулась со скрипом окатив меня ледяным воздухом и я оказался на крыше пятиэтажной больницы.

Битумное покрытие под ногами было шершавым и кололо ступни, на парапете лежал тонкий слой снега. Внизу, в предрассветных сумерках, расстилался город с редкими огнями фонарей и тёмными прямоугольниками крыш.

Я подошёл к краю и посмотрел вниз. Пять этажей… Около двадцати метров до земли. Примерно столько же я летел с крыши деревянного особняка в селе Богословском, когда трухлявая балка подломилась под моей ногой.

Ветер трепал рубашку и забирался под ткань. От холода зубы стучали, а ноги онемели на ледяном битуме. Внизу была парковка. Снег расчистили обнажив неровный асфальт. Вдали город медленно просыпался, возвращаясь к привычной жизни. К жизни, которой я больше не смогу жить.

Я встал на парапет, посмотрел на светлеющий горизонт и расставив руки в стороны улыбнулся.

— Я обязательно тебя найду, Злата, в одном из миров. — произнёс я негромко и шагнул вперёд.