Старик был сухой, жилистый, с морщинистым лицом цвета печёного яблока и белой бородой, заправленной за пояс. Шёл медленно, прихрамывая на левую ногу, и ведро в его руке покачивалось с характерным скрипом.

— Дед! — окликнул я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Подсоби, а? Поднять хреновину одну нужно, тяжёлая, зараза, один не справлюсь.

Старик остановился, повернулся и окинул меня презрительным взглядом.

— Ты чё, молодого увидел, что ль? — скрипнул он, сощурив глаза, в которых не было ни капли сочувствия. — Я за так спину гнуть не намерен. Мне уже за шестой десяток. Спину ежели прихватит, то хоть в гроб полезай.

Справедливо. В этом мире ничего не давалось бесплатно, и я это понял уже давно. Как на стройке: хочешь, чтобы электрик кинул кабель вне очереди, неси бутылку. Хочешь, чтобы крановщик задержался на час, плати за переработку.

— А чего тебе нужно, дед? — спросил я. — Может, помочь чем?

Старик почесал бороду, пожевал губами и кивнул:

— Ну, так-то воротина у меня перестала закрываться. Вторую неделю мучаюсь, подпираю колом. Если починишь, помогу с твоей хреновиной.

— Запросто. — Улыбнулся я, забежал в мастерскую, взял киянку, зубило и пилу, а после отправился следом за стариком.

Его изба оказалась намного крупнее моей хибары. Но выглядела так же паршиво. С просевшим крыльцом и покосившимся забором. Ворота были двустворчатые, на деревянных петлях, и проблема обнаружилась мгновенно.

Левая стойка просела. Видимо, подгнил нижний венец, и створка уехала вниз, цепляясь нижним краем за землю. Классический случай, который я видел раз двести на объектах реставрации.

Решение было простым: подложить под стойку камень, выровнять по уровню и закрепить. Нашёл подходящий булыжник у забора, поддомкратил стойку рычагом из жерди, сунул камень под основание, подбил киянкой. Проверил, створка пошла свободно, не задевая земли. Пять минут работы, если не считать времени на поиск камня. Старик проверил ворота, открыл-закрыл пару раз и одобрительно хмыкнул:

— Ну чё, спасибо, что ль, — буркнул он и повернулся к дому с видом человека, который считает сделку закрытой.

— Э, — окликнул я его, — а мне помочь? Мы же договаривались, дед!

Старик отмахнулся, не оборачиваясь:

— Не кипишуй, — бросил он через плечо, и, задрав голову к окну, рявкнул с такой мощью, которой трудно было ожидать от тщедушного тела: — Петруха! Сукин сын! Подь сюды!

Тишина. Потом скрип половиц, глухой удар, невнятное бормотание, и из дверей дома вывалился здоровенный детина. Коренастый, широкоплечий, с рыжими волосами, торчащими во все стороны, как солома из стога, и россыпью веснушек на круглом добродушном лице. Лет двадцати пяти на вид. В мятой рубахе, с заспанным лицом.

— Чё случилось, дед? — зевнул он, почёсывая затылок.

— Иди с Яриком, — дед ткнул в мою сторону узловатым пальцем. — Помоги ему. Чё-то там поднять надо.

Петруха перевёл взгляд на меня, и в его сонных глазах промелькнуло сомнение:

— А мне оно зачем? — протянул он, явно не горя энтузиазмом.

Дед, не говоря ни слова, пнул Петруху прямо по берцовой кости, да так что парень запрыгал на одной ноге, потирая место ушиба.

— Живо, я сказал! — рявкнул старик. — Ты в моём доме живёшь, моё жрёшь, а значит делаешь, что я тебе говорю!

Петруха обиженно посмотрел на деда и нехотя зашагал за мной.