Ринриетта рассмеялась, чувствуя, как члены наливаются новой силой. Она успела. Корди наверняка счастливо закричит, когда капитанесса свалится в лодку, а Габерон… Ну, Габерон наверняка уже заготовил подходящую случаю остроту. Пожалуй, не лишним будет придумать, чем ее парировать, пока она преодолевает последние футы. Скажем,

что-нибудь про его…

- Сзади!

Крик «Малефакса» был резким, как порыв ветра, но Ринриетта среагировала на него не сразу. Сбитые ноги немного замешкались, а может, это управляющий ими разум, измученный пережитым, среагировал с опозданием…

Что-то толкнуло ее в правую часть груди пониже ключицы. Боли не было, но она едва не упала от этого внезапного толчка. Должно быть, какая-то часть разваливающегося корабля или…

Мистер Роузберри захихикал.

- Разве не прелестно? Свежая кисея под южным ветром! Обольстительно! Волшебно! Как три унции китовой желчи с тмином!

Он снова был в человеческом облике, должно быть, умирающий «Барбатос» забрал у оперативного управляющего проклятые дары своей хозяйки. Но все равно выглядел крайне пугающе и жутко.

От вычурной элегантности не осталось и следа. Платье превратилось в грязные клочья ткани, облепившие тощее, теперь уже явственно мужское, тело. Порванные чулки, всклокоченные волосы, все еще исходящие паром – мистер Роузберри выглядел так, словно вынырнул из обжигающей бездны. Даже стоя на месте, он дергался и приплясывал - в этих движениях, рассогласованных, похожих на движения не контролирующего себя голема, было что-то жуткое и неестественное. Бессмысленное.

Но страшнее всего было лицо.

Поплывший грим превратил его в жуткую искаженную маску, сквозь которую слепо и страшно смотрели глаза. Подобные она видела у старика на борту «Воблы», только те были наполнены завораживающим алым свечением Марева, глаза же мистера Роузберри походили на запотевшие изнутри сферы прозрачного хрусталя. Сейчас эти глаза жадно впились в нее, словно завороженные, ловя каждое движение и вздох.

Неприятное прохладное ощущение продолжало расплываться в груди, точно под кожей наливался большой синяк. Ринриетта опустила взгляд – тоже почему-то очень медленно – и заметила нечто странное.

- Так всегда и бывает, когда танцуешь с нарвалом в холодном свете луны, - томно прошептал мистер Роузберри, хлопая обгоревшими ресницами, - Но, пожалуй, надо поспешить, пока не подали десерт из уксуса.

Шпага вышла из груди Ринриетты мягко и почти беззвучно, если не считать тонкого треска распарываемой ткани. Боли не было, это она отметила как-то отстраненно, почти машинально, как гомункул, хладнокровно ведущий бортовой журнал. Ни боли, ни страха, только неприятная, засевшая в груди холодинка с острыми гранями, немного мешающая дышать.

Должно быть, какая-то шутка, фокус. Должно же быть больно, она и читала… Всегда больно, когда острым, а тут…

Ринриетта подняла руку и прикоснулась к груди. Пальцы коснулись прорези в алом сукне, она даже успела подумать, что прорезь, в сущности, совсем невелика, любой портной справится за пару минут. Секундой позже она заметила то, чему сперва не придала внимания. Сукно вокруг разреза немного отличалось по цвету от остального кителя. Перепачканная, выгоревшая на солнце и потертая ткань в этом месте словно обновилась, вновь сделавшись ярко-алой, дымчатой, словно свежий зимний рассвет или сочное формандское вино. Кусочек юности. Тех времен, когда она впервые надела щегольский алый китель. Кажется, даже ветра тогда были слаще…

Она качнулась навстречу мистеру Роузберри, готовая перехватить лезвие шпаги голыми пальцами, если потребуется, но в этом не было нужды. Оружие тряслось в его руке, уже никому не угрожая, слепо глядя в небо.