Вот даже как, ошарашенно подумал Донован и опустился на песок. Из зажмуренных глаз по щекам катились слезы и застывали песочными сталактитами. Улетели. Совсем улетели. Как это там сказано в Положении КВВЦ — категорически запрещается некомпетентным лицам вмешиваться во внутренние дела внеземных цивилизаций?.. А эти самые компетентные лица прибудут только через два месяца… Но здесь уже ничего не будет. И никого. Ему вспомнились чуть ли не настежь открытые двери купола. Какие вы все добрые — оставили меня, чтобы я мог спасти Айю. Добренькие. Да не для меня будьте вы добренькими. Будьте добрыми к Сказочному Королевству, не бросайте его так!

В Город он вошел уже под вечер. Защитного шлема на нем не было, он еще в лабиринте отдал его Айе, и теперь приходилось остерегаться каждого угла. Глаза его опухли, он все время щурился, моргал и почти ничего не видел. Тем не менее его ни разу не обстреляли. Раза два где-то за остовами домов начиналась перестрелка, и он даже попался на глаза человечку, который, пригибаясь, пробирался по гряде из обломков крупноблочной стены с гнутыми прутьями арматуры, но человечек, только скользнув взглядом по Доновану, как по пустому месту, скрылся в густой тени развороченной подворотни. Похоже, что человечки просто считали не интересным играть с ним.

Испытательный полигон, подумал он и скрипнул зубами. Была у Кирша такая песня…

Донован с большим трудом разыскал вход в лабиринт. Улицы, по которой они утром проехали к лабиринту, уже не было; на месте перекрестка, где Айя заметила застывшего кибера, дымился горячий кратер и едко пахло пережженным железом, Донован обошел кратер стороной, прикрываясь от жара рукой и чувствуя, как шипят и трещат силицитовые подошвы. Только бы она не вздумала снять с головы шлем, только бы!.. Эта мысль болью пульсировала в голове и чем ближе к лабиринту, тем сильнее.

— Айя! — закричал он еще у входа в лабиринт, но звук его голоса не раскатился эхом, а утонул, как в вате. — Айя, где ты? Это я, Донован, отзовись!

Он вбежал в зал, где стоял развороченный синтетизатор и где он оставил Айю, и, тяжело дыша, остановился.

— Айя…

Зал был пуст. Он растерянно огляделся.

— Ах, ты…

В нем закипела злость, и он изо всей силы пнул стул. Стул отлетел, как картонный, ударился в стену и покатился по полу назад. Внутри словно что-то оборвалось, злость пропала и стало пусто. Бездонно пусто. Он постоял, тяжело вздохнул, безразличным взглядом обвел зал, поднял стул и сел. Зачем ты ушла отсюда, Айя! В воспаленных глазах заплясали песчаными вихрями желтые круги, и Донован почувствовал, как боль начала толчками расходиться от глаз по всей голове. Он провел ладонью по лицу. Оно было иссечено, залеплено песком, волосы представляли собой спутанный, жесткий. как половая щетка, которой только что сметали песок с садовой дорожки, проволочный парик. Даже не отряхнув песок, он начал массировать виски, но это мало помогало. Боль ползла по телу, переливаясь вместе с кровью, затыкала уши сипящими тампонами, и он не услышал за своей спиной подозрительного шороха.

Он вздрогнул, ощутив опасность только за миг до того, как кто-то прыгнул ему на спину, вцепился в него, и они вместе полетели на пол. Донован быстро вывернулся и очутился сверху.

Под ним была Айя.

— Ты что. Дылда, — обиженно протянула она, распятая под его тяжестью на холодном цементном полу. — Пусти. Ты грубый и невоспитанный.

Он растерянно, даже, скорее, ошарашенно встал, взял Айю на руки, и его вдруг затрясло, все тело забил холодный озноб.

— Айя… — все еще не веря себе, сказал он и провел ладонью по ее волосам. — Зачем ты ушла отсюда, Айя?

— А я не уходила. Просто когда ты меня начал звать, я взяла и спряталась, а ты… Ты грубиян, Дылда! Хоть бы извинился.