Григория Евсеевича в Ленинграде заменил Сергей Миронович Киров. На собрании актива ведомства госбезопасности Киров напутствовал чекистов:

— Надо прямо сказать, что ЧК — это орган, призванный карать, а если попросту изобразить это дело, не только карать, а карать по-настоящему, чтобы на том свете был заметен прирост населения благодаря деятельности наших чекистов.

Льву Борисовичу Каменеву принадлежит крылатая фраза: «Марксизм есть теперь то, что угодно Сталину». Но Лев Борисович же одним из первых отказался от политической борьбы против генерального секретаря. Надеялся, конечно, что судьба переменится к лучшему, думал, что настроение генсека переменится…

Каменев с удовольствием взялся руководить Институтом мировой литературы имени А. М. Горького и книжным издательством «Академия», написал для серии «Жизнь замечательных людей» книгу о Чернышевском. По его совету и Зиновьев писал статьи на литературные темы и даже сочинял сказки.

«Каменев, окончательно выбитый из своих политических позиций, оказался на посту заведующего издательством, — рассказывал историк Дмитрий Петрович Кончаловский. — Помню, он разговаривал со своими сотрудниками и, вынув портсигар, хотел взять из него папиросу, но таковой не оказалось. Вот, подумал я, человек свалился с своей неожиданной высоты и приходится ему просить папироску у незнакомых! Уходя из издательства домой, я был свидетелем, как Каменев спешил вместе со мной на трамвай и вскарабкался на площадку, наполненную публикой. По новому его посту заведующего издательством автомобиля ему не полагалось».

Они пытались начать новую жизнь. Наивно надеялись, что под прошлым подведена черта и больше претензий к ним не будет. Но они состояли в черном списке. Сталин не мог успокоиться, пока не добивал противника, даже если тот не сопротивлялся.

Сталин обвинил их в убийстве хозяина Ленинграда Сергея Мироновича Кирова, чтобы возбудить в стране ненависть к «врагам народа». Политическую оппозицию приравняли к террористам, уголовным преступникам.

Зиновьев не понимал, что происходит. Оказавшись в тюрьме, писал вождю, с которым столько лет сидел за одним столом в Кремле:

«Я дохожу до того, что подолгу пристально гляжу на Ваш и других членов Политбюро портреты в газетах с мыслью: родные, загляните же в мою душу, неужели Вы не видите, что я не враг Ваш больше, что я Ваш душой и телом, что я понял все, что я готов сделать все, чтобы заслужить прощение, снисхождение?»

Сталина такие послания только веселили. Сентиментальным он не был. Военная коллегия Верховного суда приговорила Зиновьева и Каменева к смертной казни. Ночью того же дня Льва Борисовича и Григория Евсеевича расстреляли.

При исполнении приговора присутствовали нарком внутренних дел Генрих Григорьевич Ягода и его будущий сменщик на Лубянке секретарь ЦК Николай Иванович Ежов (ему Сталин вскоре поручит расстрелять Ягоду).

Пули, которыми убили Зиновьева и Каменева, Ежов хранил у себя в письменном столе — сувенир на память. Пока не расстреляли и самого Николая Ивановича.

Глазами скульптора

Военный моряк Федор Федорович Раскольников, сыгравший большую роль в революции и в Гражданской войне, заместитель Дыбенко в Наркомате по морским делам и тоже влюбленный когда-то в Александру Коллонтай, в мирное время стал дипломатом.

После возвращения из Афганистана, зимой 1923/24 года, Раскольников обосновался в наркоминдельском особняке. Как-то вечером, когда он вернулся домой, дежурный сказал ему:

— Вам звонил товарищ Сталин. Он просил вас приехать в Кремль.

Раскольников вытребовал из автобазы Наркоминдела дежурную машину, сел на промерзшее клеенчатое сиденье и поехал в Кремль. Сталин жил в маленьком двухэтажном выбеленном домике у крепостной стены около Троицких ворот.