|
А с марта пятьдесят третьего их число резко увеличилось. Восстания подавлялись с применением тяжелой военной техники, танков, артиллерии. Заключенных было так много, что если бы они поднялись, то смели бы охрану лагеря. А рядом с лагерями жили вчерашние зэки, недавно освобожденные, — либо им не разрешили вернуться домой, либо они встретили женщину, завели семью. Возникала критическая масса, опасная для власти. Фактически все крупные индустриальные города были окружены лагерями заключенных и бывшими заключенными, без которых промышленность не могла обойтись.
— Вы не переоцениваете такую перспективу? — спросил я профессора Наумова. — Десятки лет держали страну в стальном корсете, и вдруг вы говорите, что они все могли восстать… — Сталин воспринимался как высшее существо, которое все предвидит, все знает. А когда на этом месте оказались другие лица, магия верховной власти развеялась. На новых руководителей смотрели без пиетета. Исчез страх, сковывавший страну. Бериевская амнистия была попыткой разрядить обстановку, снять напряжение. Освободили шантрапу, мелких уголовников, которые не знали, куда им деться, поэтому и прокатилась по стране волна грабежей и краж. А те, кто давно ждал свободы, остались в заключении, поэтому и начались восстания, в которых участвовали бывшие военнопленные, то есть люди, умеющие держать в руках оружие. Когда они увидели, что их обошли, это еще больше прибавило желания освободиться любой ценой… Слова профессора Наумова подтверждают воспоминания полковника Ивана Александровича Санникова, который служил в управлении Министерства госбезопасности по Кемеровской области с 1949 года: «В 1955 году меня пригласил начальник управления: “Хотели отправить вас на учебу, но в Мысках и Томусе критическая обстановка. Придется вам туда поехать выправлять положение”. Так я оказался в Междуреченске, который называли “местом неловленых зверей”. Крупнейшее предприятие города — шахта имени В. И. Ленина — была на 80 процентов укомплектована людьми из лагерей. Антиобщественные элементы расклеивали провокационные листовки, направленные на срыв производства… Город находился на грани массовых беспорядков». 13 февраля 1956 года, накануне открытия XX съезда, на пленуме ЦК еще старого созыва Хрущев сообщил: — Президиум Центрального комитета после неоднократного обмена мнениями и изучения обстановки и материалов после смерти товарища Сталина считает необходимым поставить на закрытом заседании съезда доклад о культе личности. Видимо, этот доклад надо будет сделать на закрытом заседании, когда гостей никого не будет. Когда Хрущев готовился к XX съезду, ему на стол безостановочно клали документы о сталинских репрессиях. Среди соучастников преступлений значились имена людей, сохранявших высокие посты. Никита Сергеевич делал циничный выбор: тех, кто еще был нужен, оставлял, с остальными расставался. Эта двойственность сказывалась во всем. Люди, которых следовало посадить на скамью подсудимых, остались на руководящих постах. Могли они искренне бороться за преодоление преступного прошлого? Однажды в небольшой компании, где присутствовал член президиума ЦК Анастас Микоян, речь зашла о том, почему так медленно реабилитировались жертвы сталинских репрессий. — Почему мы, — сказал Анастас Иванович, — устраивали видимость судебного разбирательства… вместо того, чтобы реабилитировать всех сразу? Потому, что остерегались, как бы наш народ окончательно не уверился в том, что мы — негодяи. Мгновение Микоян помедлил. Потом заключил: — Негодяи! То есть те, кем и были мы на самом деле! Часто говорят: члены политбюро столь же виновны в массовых репрессиях, как и Сталин, у Хрущева, мол, руки по локоть в крови, а он все свалил на вождя… Но ведь как только умер Сталин, массовые репрессии прекратились! Сразу! В тот же день! Да, и после 1953 года преследовали инакомыслящих, были политзаключенные. |
