— Мари, моя бедная, моя дорогая Мари! — выдохнул Адриан, не решаясь смотреть на жену. — Ты перенесла такое… Господи!

— Прошу, дорогой, постарайся понять! — проговорила Мари тихо. — Ты, конечно, не женщина, но как бы ты поступил на моем месте? И потом, знаешь ли, это изнасилование показалось мне пустяком в сравнении с теми ужасами, которые заполонили наши края. С теми несчастными, которых повесили на деревьях или на балконах в Тюле, обошлись куда более жестоко. Сегодняшняя пресса утверждает, что нацисты делали это в отместку за действия партизан. Венсан же рассказывает, что это было на самом деле варварство триумфаторов… С людьми обращались, как со скотом на бойне! А Орадур! Все эти убитые, сожженные заживо… За день поселок сравняли с землей, уничтожив все население! Сколько невинных жертв! Какое я имею право жаловаться, я, со своей жалкой историей? Можно сказать, мне посчастливилось, что Макарий сдержал обещание! Получив желаемое, он мог оставить меня в тюрьме, а Матильду отдать гестаповцам, которые пытали бы ее в надежде, что она расскажет о маки, поскольку он подозревал, что вы с Полем ушли к партизанам. Он ненавидел меня, и все же родственные узы удержали его от худшего…

Мари сделала паузу, упрямо глядя на танцующий в печке огонь. Она присела на тот стул, где обычно устраивалась Нанетт.

— Адриан, когда я услышала от тебя, что изнасилованная женщина недостойна любви, мне стало страшно. Ты жил со мной, а я прятала от тебя эту скверну. Я потеряла почву под ногами, я не понимала, что мне делать! Мне всей душой хотелось удочерить девочку, но ты отказался. У меня не оставалось надежды, поэтому я уехала. Мне было страшно, что я потеряю тебя, если ты узнаешь, что и я тоже была изнасилована. Но теперь, если ты захочешь со мной расстаться, я скажу: ты имеешь на это право. У меня есть профессия, я сумею обустроить свою жизнь, воспитать Камиллу и Мелину. Одна. Решать тебе!

Она не могла больше говорить. Слезы потекли по ее щекам. Сил больше не оставалось.

— Скажи же хоть что-нибудь! — взмолилась она. — Умоляю!

Адриан наконец встал, подошел к исстрадавшейся жене и опустился перед ней на колени.

— Иди ко мне, дорогая! — прошептал он.

Он притянул ее к себе, нежно обнял и стал баюкать, как ребенка.

— Мари! Я все еще в состоянии шока, но знай одно: ты — моя жена и останешься ею. Это изнасилование… Оно — как ранение в войну… Ты права — в сравнении со всеми преступлениями, с жестокостями, осиротившими стольких людей, это — мелочь. Взять план Гитлера, названный «окончательное решение еврейского вопроса». Миллионы нашли смерть в концентрационных лагерях… Эдмон Мишле может это подтвердить. В прошлом году я встречался с ним, когда он приезжал в аббатство. Так к чему нам терзать друг друга? Чего стоят наши мелкие размолвки, обиды, угрызения совести в сравнении с ужасами, которые потрясли мир? Слава Господу, я обнимаю тебя, живую и здоровую! И большего счастья быть не может! Для меня пусть слабым, но утешением станет тот факт, что этот мерзавец Макарий получил по заслугам! А тобой я теперь восхищаюсь еще больше! И если я дрогнул, то от гнева, ведь я не смог вырвать тебя из его лап! Я не могу даже представить, что мог бы вернуться домой после освобождения и не найти там тебя… Я бы не пережил твоей смерти! Мне очень жаль, Мари, что я проявил такое непонимание.