Ошеломленный обилием людей и праздничностью нарядов, слегка осоловевший от выпитого, Таавет был как во сне. Он снял пальто, что-то сказал редактору и вместе со своими спутниками поднялся наверх; перед его глазами мелькали лица людей, он видел, как они шепчутся, смеются, подглядывают. Странное чувство, будто он находится в центре внимания собравшихся здесь, привело Таавета в замешательство, но затем он сообразил, что смотрят на репортера, чье лицо, очевидно, многим знакомо, и все равно это не заглушило внутренней тревоги, напротив, он стал как бы участником зрелища, которое его не касалось, не имел логического представления о происходящем, и, что хуже всего, он полагал, что на целом свете лишь он один проявляет интерес к очаровательной провинциальной поэтессе, а теперь оказывается, что это вовсе не так…

Духовой оркестр заиграл марш, и репортер сказал редактору, который сосредоточенно теребил лацканы своего пиджака:

— Послушай, я предвижу, что Оскар никогда не простит мне отсутствия съемочной группы и того, что я сразу, с ходу не взял интервью у его гения.

— Да, действительно, почему нет съемочной группы? — с серьезным видом и довольно громко спросил редактор. Стоящие поблизости повернули головы, репортер взглянул на редактора, неодобрительно покачал головой, и на лицах обоих мужчин появилась ехидная улыбочка. Похоже, что эти двое рассчитывают неплохо повеселиться за чужой счет, с возмущением подумал Таавет; оркестр грохотал фальшиво и оглушительно, внезапно до Таавета донесся запах духов, едва уловимый, но знакомый, и воспоминание о том, как, сидя рядом в полутемном зале, они смотрели диапозитивы, трансформировалось в представление о том моменте, когда он протянет Марре букет роз и Марре посмотрит на него счастливым, удивленным, радостным, любопытным и… любящим взглядом; запах духов растворился в других запахах, духовые инструменты умолкли, смешанный хор грянул песню, под звуки которой по лестнице поднялся Оскар под руку с какой-то молодой дамой и в сопровождении свиты из трех празднично одетых мужчин с убийственно серьезными лицами. И репортер прошептал:

— Идут словно под венец, не хватает только марша Мендельсона.

— Вероятно, довольно скоро заиграют и марш, — пробормотал редактор, но его слова прошли мимо Таавета, так как внезапно его осенило, что молодая дама с пышной, в мелких локончиках прической, которую украшал красный искусственный цветок, и в развевающемся, плиссированном сверху донизу розовом шелковом платье и есть Марре… «Боже мой, что они с тобой сделали», — мысленно произнес он под нарастающие звуки песни. Ширясь, она разлилась по залам Дома культуры, по коридорам, проникла в углы, ниши, просочилась в пол, в трещины в штукатурке, и внезапно Таавет перенесся мыслями на много лет назад — в дом, где пахло блинчиками и кофе, в темный угол за шкафом в передней, куда он смеху ради спрятался и долгое время ждал, что кто-то станет его искать, но доносящиеся из комнаты голоса не окликали его, и неожиданно под потолком зажегся свет, отец достал из шкафа пальто, чтобы помочь одеться тете с желтыми волосами, которая приходила к ним в гости; он уже собирался выйти из-за шкафа, когда вдруг увидел, что отец обхватил руками грудь женщины и стал тискать, женщина подогнула колени, и он услышал сопение отца, очень громкое сопение — этот миг запечатлелся в его памяти подобно вечности: он догадывался, что отец делает что-то недозволенное, то, что он не должен был делать; он испытывал стыд за отца и еще какое-то чувство, которое не мог объяснить себе, но тут хор кончил петь и на трибуну поднялся Оскар.

— Дорогие друзья! Сегодняшний день ознаменован большим событием в жизни нашего города. Как в жизни каждого человека, так и в жизни нашего города есть свои счастливые, а порой и грустные дни; город как большой коллектив, где мы радуемся каждому новому дому или общественному зданию, сообща переживаем неполадки, которые порой еще встречаются у нас, печалимся, если кто-то тяжело заболеет или умрет.