|
И, однако, полностью забросить старого друга я не мог и, насколько позволяло мне время, знакомил его с достопримечательностями родного города, с людьми, в их числе оказалось и несколько весьма приятных женщин. Смердяков был писателем из средней полосы России, славный во всех отношениях парень, впрочем, какой там парень — мужчина в расцвете лет, до пятидесятилетнего юбилея ему оставалось чуть-чуть, и его многочисленные добродетели венчала заслуживающая внимания слабость к женскому полу. Вы бы только видели, что с ним творится в присутствии миловидного создания: тотчас начинает сыпать остротами, лицо разглаживается, весь он напыживается, взгляд его вмиг раздевает женщину и начинает пожирать бедняжку. Гуляя по городу, он вдруг, словно громом пораженный, останавливается. «Нет, ты только погляди!» — глотая слюну, шепчет он прерывающимся голосом. И я смотрю, однако понимаю, что он видит гораздо больше меня — это взгляд ценителя, безошибочно определяющего ценность художественного произведения. Это профессиональный опыт, который приобретается лишь тогда, когда через руки эксперта проходит бесчисленное множество произведений искусства.
Итак, я старался заниматься им столько, сколько позволяло время, а порой и больше, присущие ему юмор и непосредственность делали приятными проведенные вместе часы. Казалось, даже фамилию придумал ему какой-то шутник; я представляю его: мой друг Смердяков, и вижу, как рты у всех растягиваются в улыбке. Для меня лето, проведенное со Смердяковым, оказалось довольно необычным — неожиданно и я приобрел новые знакомства среди женщин и несколько раз был, кажется, даже влюблен, однако эти влюбленности проходили столь же быстро, как и возникали. Я попал под влияние Смердякова, чувствовал, что становлюсь похожим на него, и мне было себя жаль. Я всегда высоко ценил отношения между мужчиной и женщиной и избегал лживых заверений в любви; ведь существует непередаваемое различие в том, соединяет ли людей взаимное влечение, или движущей силой является зарождающаяся любовь. И, однако, всякий раз Смердяков был по-настоящему влюблен, каждый его взгляд и движение выражали любовь (я верю, что он был предельно искренен во всем), хотя через каких-нибудь десять — двадцать часов от его чувств не оставалось и следа. Он походил на жадного до добычи рыболова — стоило пойманной рыбке оказаться на дне лодки, как он тут же забывал о ней и все его внимание сосредоточивалось на следующей, клюющей в эту минуту наживку. Кажется, он был холостяк — точнее сказать, закоренелый холостяк, — и, похоже, подобный образ жизни вполне его устраивал. В отличие от большинства искателей приключений он не любил рассказывать о своих похождениях, о знакомых женщинах и взаимоотношениях с ними. Разумеется, похвально, что он умел держать язык за зубами, хотя я из любопытства не раз подталкивал его к разговору, пытался вызвать его на откровенность и извлечь из потаенных уголков его души какую-нибудь доподлинную, изобилующую сильными чувствами любовную историю. Возможно, мне так и не удалось бы ничего вытянуть из него, если б мы, разомлев после жаркой бани, неожиданно не разговорились, сидя на террасе дачи в северной Эстонии. Как-то утром мне позвонил мой приятель Ионас и сказал, что собирается свозить нас в баню. «Ты только представь себе, как славно будет помыться воскресным днем в бане», — сказал он, и я, подумав о Смердякове, тут же согласился. Смердяков пришел в восторг, он был наслышан об эстонских банях, но ему до сих пор не удавалось побывать в них. Конечно, в первую очередь его заинтересовало, будут ли там женщины. Мне пришлось огорчить его, сказав, что на этот раз собирается исключительно мужское общество. «Надо полагать, будет грандиозная пьянка», — заметил он и пояснил, что читал где-то, будто у эстонцев есть такой обычай — перед выпивкой они моются в бане. Стоял солнечный день, однако дул прохладный ветерок. |
