|
Думаю, основной причиной была тогда Кирстен. Все произошло как-то быстро, опрометчиво. Пять лет мы жили более или менее счастливо, к Кирстен я был просто привязан и, честно говоря, никогда не любил ее; но Айме отнеслась ко всей этой истории слишком серьезно. Сейчас я думаю, что если б мы хоть немного призадумались, если б я отбросил упрямую гордость — возможно, достаточно было бы одной примирительной фразы или прикосновения руки, — то мы и по сей день были бы вместе. Но я был полон ребяческого упрямства, эта любовная история сделалась для меня вопросом принципа, я вел себя грубо, под конец даже по-хамски, и Айме уехала. Поначалу я воспринял ее отъезд как мимолетный каприз, в некотором смысле я даже радовался, что смогу теперь беспрепятственно встречаться с Кирстен, но постепенно понял, что все это не так. И еще понял, что Кирстен не сможет стать мне другом. Я постоянно, совершенно непроизвольно сравнивал Айме и Кирстен и не знаю, как назвать то душевное состояние, которое я испытывал в результате этого сравнения — была ли то боль или мучительное сожаление… Продолжая отношения с Кирстен, я как бы мстил самому себе… Долгое время я ничего не знал об Айме, затем однажды утром увидел ее на рынке, она выходила из пивной будки в сопровождении каких-то пьяниц. Я не поздоровался с ней, должен признаться, что мне было стыдно даже смотреть в ее сторону…
Лепик включил проигрыватель и стал слушать с закрытыми глазами, за окном не переставая моросил дождь. — Когда я слышу эту музыку, мне вспоминается жизнь с Айме. Страшно подумать, что я уже никогда не буду так счастлив. Я спросил, почему он не разыщет Айме, может быть, теперь, по прошествии года, все снова наладится. — Я боюсь, — тихо произнес он. — Я давно понял, что это единственное решение, счастливый поворот в нашей судьбе, узнал, где она живет… но узнал и другое… Айме чудовищно опустилась. Я виноват в этом. Виноват, что жизнь ее потеряла смысл. Сколько раз я хотел пойти просить у нее прощения, сказать о своей любви… и все равно в последний момент на меня находит малодушие и у самой двери я поворачиваю обратно… Я сказал, что конечно же еще не поздно, что, наверное, Айме сохранила чистоту души, что сплетням нельзя верить на слово, что люди, доведенные до отчаяния (ведь Айме любит его), могут иногда впасть в крайность, хотя на самом деле это им несвойственно, и будет лучше, если Сандер сразу решится на такой шаг, ибо иначе он напрасно мучает и себя, и, разумеется, Айме. — Да, — ответил Лепик. — К тому же мы официально не разведены, — добавил он после короткой паузы, ставя пластинку сначала, и, когда я собрался уходить, попросил никому о нашем разговоре не рассказывать. Я обещал.
Постояв несколько минут у витрины газетного киоска, скользнув глазами по разноцветным обложкам журналов, но не разглядывая их, остановившись затем перед украшенной завитушками дверью старого деревянного дома, пройдя дальше до угла, где начинался сквер и по-осеннему пестрые деревья уже посеребрил ранний мороз, Сандер Лепик, державший в руке маленький букетик тагетиса, сжал его так, что из стеблей на ладонь брызнул сок. И только спустя долгое время он повернул назад, с какой-то яростной решимостью распахнул дверь дома, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, постучал в дверь, не в силах ждать, нажал на ручку и увидел: в маленькой полупустой комнате, в синем табачном дыму, на диване, держа в одной руке бутылку пива, а в другой карты, сидела Айме в пляжном халате и, презрительно вытянув губы трубочкой, испуганно смотрела на него, и когда он пробормотал что-то в знак приветствия, к нему обратили взгляды, вернее, грязные испитые лица, двое парней, но, увидев, что вошедший им незнаком, тотчас же снова уткнулись в карты. — Ну, так с чем пожаловал? — бесцветным голосом спросила Айме. |
