— Не преувеличивай, настоящие представители богемы, по-моему, еще не перевелись, взгляни хотя бы на Хельдура, — говорит Мейнхард, то ли успокаивая, то ли утешая его.

— Хельдур старшее поколение, а я говорю о своем, подчас такая злоба охватывает — кто мы такие, чиновники? Где они — страсть, горение? Никому и в голову не придет вздернуть себя на сук, какая-то идиотская сдержанность. А ведь писать картины — наслаждение, и все, что окружает это действо, тоже должно доставлять наслаждение…

— Послушай, твоя жена пришла. — Мейнхард толкает локтем Веннета.

Все оборачиваются туда, где стоит элегантная женщина в темно-сером платье. Хельдур, как истый джентльмен, встает и подводит женщину к столу. Она садится рядом с Веннетом, иронически разглядывает собравшихся.

— Итак, насколько я понимаю, картины сданы? — говорит она, берет у Веннета бокал с шампанским и делает глоток. Внезапно сидящие за столом мужчины преображаются — становятся кроткими, тихими, как застигнутые врасплох набедокурившие мальчишки. — Значит, сегодня праздник, — улыбается жена Веннета, — и от меня, конечно, это скрыли.

Разговор заходит о некоем Альберте Трапеже. Веннет с жаром рассказывает историю о том, как Трапеж якобы переспал с какой-то поэтессой. Под утро та разбудила Альберта и спросила, женится ли он теперь на ней. Альберт повернулся на другой бок, сказав, что в наше время это недостаточный повод даже для знакомства. Когда Альберт встал, чтобы одеться, он, к своему ужасу, увидел, что его одежда распорота по швам.

— Вот видите, с поэтессами надо обращаться весьма осторожно, — говорит жена Веннета и рассказывает, как однажды летним пасмурным днем они от нечего делать решили переодеть Трапежа женщиной и отвести в качестве натурщицы к знакомому художнику. — Из Трапежа получилась вполне привлекательная женщина, мы завили ему волосы, накрасили глаза и губы, надели чулки и платье и отправились.

Случилось так, что того художника не оказалось дома, и тогда Альберт отправился к другому художнику по имени Хирв. Он как раз поджидал какого-то искусствоведа из Ленинграда и, мило улыбаясь, приветствовал Альберта: «Здрасте, здрасте, Александра Ивановна». Затем стал показывать свои картины, рассказывать о планах на будущее, но Трапежу вскоре надоела эта комедия, он положил руку на колено Хирва, собираясь сказать, мол, никакая я тебе не Александра Ивановна, но бедняга Хирв превратно истолковал это движение и в панике скрылся в уборной, откуда долгое время не решался выйти.

— По-моему, одна из самых забавных историй с Альбертом — это когда он дал выкрасить себя белой краской, отправился в один известный дом отдыха и встал там на постамент в позе дискобола, — рассказывает актер, потирая руки. — Так вот, через какое-то время у постамента собираются отдыхающие, чтобы отправиться на утреннюю прогулку, вначале никто не обращает внимания на новую гипсовую фигуру, люди все подходят и подходят, и тогда Альберт подкидывает диск и, издав воинственный клич, спрыгивает с постамента…

Леопольду кажется, что они импровизируют, с ходу выдумывают всякие истории, приписывая их Трапежу — Трапеж для них козел отпущения.