- Привет! - девушка улыбнулась и помахала рукой. - А ты когда-нибудь на самом деле вот так… человека?

Алексей с трудом отвлекся от эстетического созерцания.

- Вообще-то, наверное, нет, - произнес он медленно. - По большей части не было надобности. Я справлялся и без кулаков.

- А смог бы?

Он покачал головой:

- Наташа, лучше не спрашивай об этом. Мне приходилось участвовать в войне. Я видел, как люди убивают и умирают. Там дрались все: философы и рабочие, учителя и врачи, инженеры и музыканты. Одним из моих лучших друзей был художник. Чистя во время передышек свой автомат, он рассказывал мне о тех картинах, которые он напишет, вернувшись домой. Он воображал себе мирные зеленые луга на фоне далеких гор, пасущиеся стада, а на переднем плане - прекрасную богиню, зачерпывающую воду из кристально-чистого ручья. Он хотел дарить людям красоту и веру в жизнь - а дарил смерть. От его пуль пали как минимум четыре десятка человек, прежде чем он сам получил пулю. Задуманные картины так и остались ненаписанными. И, может быть, выпустивший пулю враг тоже был каким-нибудь поэтом, мечтавшим написать в стихах великую историю любви. Никто из них не хотел убивать, никто не считал себя чудовищем. Когда такое видишь, начинаешь по-другому оценивать, что человек может делать, а чего не может. Переосмысливаешь саму жизнь.

Алексей вытер тыльной стороной ладони пот со лба и усмехнулся:

- Что-то меня потянуло на рассуждения. Наверное, из-за того, что на этой громадной яхте почти не осталось людей, с которыми можно поговорить. Так что прими мою болтовню за выражение радости по поводу твоего приезда. Ты надолго?

Наташа неопределенно дернула плечами:

- Пока не знаю. Хочу дождаться папу. Я думала, он здесь.

- Клод? Да он не усидит на одном месте и двух часов, - Алексей подошел к груше и попытался ее поднять. От напряжения его лицо побагровело, на руках и ногах вздулись вены.

- Эй, надорвешься! - забеспокоилась Наташа.

Все-таки ему удалось чуть-чуть приподнять тяжеленный кожаный мешок. Когда Алексей ослабил хватку, тот опять шумно бухнулся на пол.

- Видишь ли, - сказал Алексей, тяжело дыша, - это у нас, мужчин, в крови. Если где-нибудь поблизости появляется женщина, мы тут же начинаем демонстрировать, какие мы сильные.

Улыбнувшись, девушка вошла в зал и присела на один из тренажеров. Задумчиво потянула рукой трос, на котором крепились добрые двадцать килограммов. Блоки тихо зашуршали, и груз поднялся до самого верхнего положения.

- Похоже, на "Аркадии", кроме тебя и Ларри, никого нет, - пожаловалась она.

- То, что Ларри есть, уже прогресс, - отметил Алексей, уставившись на тренажер Наташи. - Этот старый картежник тоже любит пропадать. Наверное, по старой памяти надувает между делом какие-нибудь казино… А ты, я смотрю, маленькая хрупкая девочка, для которой поднять два десятка килограммов - это раз плюнуть.

Наташа взглянула на груз, плавно опустила его назад. Улыбка обнажила ее белые зубы, сделав еще привлекательнее и ближе.

- Меня никогда не называли хрупкой, - сообщила она по-домашнему просто. - В школе я была хулиганистой забиякой и нередко ходила с синяками. Парни меня уважали, некоторые даже побаивались. Зато часто приглашали в свои компании. Кажется, я переиграла во все мальчишечьи игры.

Она оперлась рукой на сидение тренажера и вытянула вперед ноги. Алексей проследил за этим движением, а затем тоже присел - на грушу, которую перед этим пытался поднять.

- Я была высокой и сильной, - продолжила девушка. - Один задира из соседнего класса как-то хотел со мной подраться. Так я ему надавала тумаков на глазах у всех. Меня потом все подряд просили научить "приемчикам", а папа здорово отругал. До этого я никогда не видела его таким сердитым. Он закрылся со мной в одной комнате и прочитал длинную лекцию по поводу того, что победитель - это человек, не допустивший драки; что если ты позволил втянуть себя в драку, то заведомо проиграл, каков бы ни был исход; что меня учили боевым искусствам не для того, чтобы я пестовала свое тщеславие.