– Мы должны решить это сейчас?

– Я рассказываю про сон. И потом, у нас должна быть какая‑то цель.

– Конечно, съездим в Лондон. Если я доживу.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, прости. Я просто очень устал. Сейчас иду на совещание.

– Я думала, ты на больничном?

– Меня попросили.

– Даже в «Буросской газете» напечатали об этом убийстве. С портретом Герберта Мелина.

– Молин. Герберт Молин.

– Я должна закругляться. Позвони мне вечером.

Стефан пообещал. Он положил телефон на стол. Что я без Елены? – подумал он снова. Ничто.

Рундстрём удивил его, когда первым подошел с дружеским рукопожатием. Эрик Юханссон стягивал грязные сапоги, инструктор‑кинолог из Эстерсунда раздраженно спрашивал всех подряд, не появлялся ли и не звонил ли некий Андерс. Джузеппе постучал карандашом по столу и начал совещание. Первым делом он коротко, но очень четко подвел итог ночным событиям.

– Эльза Берггрен попросила отложить подробный допрос до вечера, – закончил он, – думаю, она имеет на это право. К тому же у нас очень много других неотложных дел.

– У нас есть следы подошв, – сказал Эрик Юханссон. – И в доме, и в саду. Кто бы ни был ночной посетитель, действовал он неосторожно. У нас есть также следы у дома Герберта Молина и Авраама Андерссона. Это самое главное, над чем сейчас работают криминалисты – совпадают ли следы и отпечатки протекторов.

Джузеппе кивнул.

– Собака взяла след, – сказал он. – До опоры моста. А дальше?

Ответил кинолог. Он был уже немолод, вся левая щека его была обезображена шрамом.

– Дальше след остыл.

– Что‑нибудь нашли?

– Нет.

– Там есть стоянка, – вставил Эрик Юханссон. – Собственно, даже не стоянка, а карман, площадка у дороги. Около нее след кончается, так что мы можем исходить из того, что он оставил машину именно там. Особенно если учесть, что ночью ее почти не видно – как раз это место очень плохо освещено. Молодежь там останавливается довольно часто – можно залезть на заднее сиденье и целоваться без помех.

Все засмеялись.

– И не только целоваться, – добавил Эрик. – Раньше это все происходило на укромных просеках, а теперь дела об отцовстве частенько начинаются именно на этой стоянке.

– Неужели никто не видел этого человека? – спросил Джузеппе. – На кредитной карточке стоит имя Фернандо Херейра.

– Я только что говорил с Эстерсундом, – сказал молчавший до этого Рундстрём. – Они запросили центральный регистр. Нашелся один‑единственный Фернандо Херейра в Вестеросе. Давным‑давно его обвиняли в укрытии налогов. Но теперь ему далеко за семьдесят, и можно исходить из того, что мы ищем кого‑то другого.

– Я не знаю испанского, – сказал Джузеппе, – но Фернандо Херейра звучит как вполне стандартное имя.

– Примерно как мое, – вставил Эрик Юханссон. – Чуть не каждого сукина сына моих лет в Норрланде зовут Эриком.

– И мы не знаем, настоящее ли это имя, – добавил Джузеппе.

– Мы начнем розыск через Интерпол, – сказал Рундстрём. – Надо побыстрей закончить с отпечатками пальцев.

Вдруг зазвонили сразу несколько телефонов. Джузеппе поднялся и предложил прерваться на несколько минут, показав Стефану на дверь в коридор. Они сели в приемной. Джузеппе уставился на чучело медведя.

– Я как‑то видел медведя, – сказал он задумчиво. – Около Крукума.