— В сей юдоли, то есть в жизни. Кажется, Шекспир.

— Этого в Талмане нет, — нахмурился Заммис.

— И неудивительно. Шекспир был человеком.

Заммис встал, подошел к очагу и уселся напротив меня.

— Он был философ, такой, как Мистаан или Шизумаат?

— Отнюдь. Он писал пьесы — все равно что рассказы, только их надо разыгрывать.

Заммис потер подбородок.

— А ты помнишь что-нибудь из Шекспира?

Я поднял палец.

— «Быть иль не быть, вот в чем вопрос».

Драконианин отвалил челюсть, после чего кивнул.

— Да. Да! Быть иль не быть, вот уж действительно вопрос! — Заммис всплеснул руками. — Откуда мы знаем, что за пределами пещеры ярится ветер, если нас там нет и мы этого не видим? Бушует ли море, если нас нет на берегу и мы ничего этого не наблюдаем?

— Конечно, — уверенно сказал я.

— Но, дядя, откуда нам это известно?

Я покосился на драконианина.

— Заммис, ответь-ка мне на один вопросик. Истинно или ложно следующее суждение: «Все, что я сейчас говорю, неправда»?

Заммис похлопал веками.

— Если это неправда, значит, суждение истинно. Но… если оно истинно… суждение ложно, но… — Заммис опять моргнул, потом возобновил прерванное занятие — принялся втирать жир в палатку. — Мне надо подумать, дядя.

— Подумай, Заммис.

Он размышлял минут десять, затем проговорил:

— Суждение ложно.

Я улыбнулся:

— Но ведь суждение именно это и утверждает, а следовательно, оно истинно, однако… — Разгадки я ему не раскрыл. Ох, самодовольство, ты ввергаешь в соблазн даже праведников.

— Да нет же, дядя. Суждение в данном конкретном контексте бессмысленно.

Тут уж я пожал плечами.

— Понимаешь, дядя, это суждение исходит из предпосылки, будто существуют некие мерила истинности и ложности, самоценные и не зависящие от всех иных критериев. По-моему, в Талмане логика Луррвенны высказывается по этому поводу однозначно, и если приравнять бессмысленность к ложности, то…

— Да, тут такое дело… — вздохнул я.

— Понимаешь, дядя, прежде всего надо условиться о том, в каком контексте твое суждение имеет смысл.

Я подался вперед, насупился, почесал в бороде.

— Понятно. А еще утверждают, что яйцеклетка курицу не учит.

Заммис как-то косо на меня посмотрел и уж совсем опешил, когда я повалился к себе на тюфяк, по-дурацки гогоча.

— Дядя, почему в роду Джерриба повторяются только пять имен? Ты ведь говорил, что в человеческих родословных чередуются множество имен.

Я кивнул.

— Пять имен рода Джерриба — это всего лишь символы, носители же должны украсить их деяниями. Важны деяния, а вовсе не имена.

— Гоциг приходится родителем Шигену, точно так же как Шиген приходится родителем мне.

— Конечно. Ты ведь это вызубрил наизусть.

Заммис сдвинул брови.

— Значит, когда я стану родителем, мне придется назвать своего маленького Тай?

— Да. А Тай назовет своего малыша Гаэзни. Чем ты здесь недоволен?

— Я бы хотел назвать своего ребенка Дэвидж, в твою честь.

Я улыбнулся.

— Имя Тай носили великие банкиры, коммерсанты, изобретатели и… впрочем, ты все это знаешь наизусть. А имя Дэвидж мало чем ознаменовано. Подумай, как много потеряет Тай, если ты не назовешь его Таем.

Заммис немного подумал и согласился.

— Дядя, как по-твоему, Гоциг еще жив?

— Насколько мне известно, жив.