Со всей неизбежностью Квинта влек к себе величественный храм Юпитера, возвышающийся на Капитолийском холме. Когда они туда забрались, он, открыв рот, разглядывал крышу, украшенную тонко выкованным золотом, ряды колонн высотой в десять человеческих ростов и отделанный яркой терракотой фронтон. И замер на месте у огромной статуи бородатого Юпитера, стоящей перед храмом, откуда открывался вид на большую часть Рима.

Преисполненный негодования, Ганнон тоже остановился.

— Наверное, больше любого святилища в Карфагене? — сказал Квинт, вопросительно глядя на него.

— У нас есть один, не меньше, — с гордостью ответил Ганнон. — Посвященный Эшмуну.

— А что это за бог? — с любопытством спросил Квинт.

— Он олицетворяет плодородие, здоровье и благосостояние.

— И это главный бог Карфагена? — приподняв брови, продолжил расспросы Квинт.

— Нет.

— А почему тогда его храм самый большой и величественный?

— Не знаю, — смущенно пожав плечами, ответил Ганнон. И тут же вспомнил, как отец говорил, что их народ сильно отличается от римлян. Они в первую очередь торговцы. А стоящий перед ним храм демонстрировал, что народ Квинта превыше всего ставит власть и войну. «Хвала богам, что в лице Ганнибала Барки у нас есть истинный воин, — подумал карфагенянин. — Если бы всем заправляли такие дураки, как Гост, у нас не было бы надежды».

Квинт, в свою очередь, пришел к собственным выводам. «Как может народ, ставящий на первое место бога плодородия, победить Рим? Что станется с Ганноном, когда случится неизбежное? — завопила его совесть. — Где он окажется?» — Квинту не хотелось знать ответы на эти вопросы.

— Давай-ка искать, где переночевать, — предложил он. — Пока не стемнело.

— Хорошая мысль, — ответил Ганнон, радуясь, что они сменили тему разговора.

Агесандр слегка кивнул в знак благодарности и повернулся к Аврелии.

— Мне следовало получше во всем разобраться. Я хотел попросить прощения за это и спросить, не сможем ли мы начать все сначала.

— Сначала? — резко сказала Аврелия. — Но ты же раб! Мне без разницы, что ты думаешь.

И с удовольствием увидела в его глазах боль.

— Хватит! — воскликнула Атия. — Агесандр верно служит нам больше двадцати лет. По крайней мере, тебе следует выслушать, что он скажет.

Аврелия покраснела, униженная тем, что она получила выговор на глазах у раба. Будь она проклята, если просто подчинится матери!

— Так что же ты взялся извиняться, теперь-то? — пробормотала она.

— Все просто. Хозяина и Квинта долго не будет. Кто знает, может, не один год. Возможно, тебе придется в большей степени взяться за управление фермой. — Ободренный кивком Атии, сицилиец продолжил: — Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы обезопасить тебя и госпожу, — жалобно проговорил он. — И хорошее взаимопонимание — самое главное для того, чтобы хозяйство было в порядке.

— Он прав, — добавила Атия.

— Но ты должен объясниться прежде, чем я на что-то соглашусь, — не скрывая злости, ответила Аврелия.

Сицилиец вздохнул.

— Точно. Я жестко обошелся с рабом-гуггой.

— Жестко? Откуда в тебе столько наглости?! — вскричала Аврелия. — Ты собирался продать человека другому, чтобы тот заставил его биться насмерть с его лучшим другом!

— У меня были на то причины, — ответил Агесандр, и по его лицу пробежала тень.