Три раза в день Ганнону приходилось присутствовать на семейных трапезах. Естественно, ему не было дозволено есть вместе с хозяевами виллы. Он мог видеть Аврелию и Квинта с утра до вечера, но не мог с ними поговорить, только если рядом никого не было. И даже тогда разговоры были короткими и спешными. Все это так отличалось от тех времен, когда они были вместе на поляне в лесу… Несмотря на вынужденную дистанцию, Ганнон хорошо чувствовал дух боевой дружбы, возникшей совсем недавно, но не гаснущей со временем. Квинт иногда подмигивал ему, Аврелия застенчиво улыбалась, и это стало лучом света в его нынешней жизни. Да и Элира, чья постель располагалась не дальше двадцати шагов от него, на полу атриума… К ней он подойти не смел. Ганнон понимал, что должен быть очень благодарен судьбе за нынешнее положение дел. В тех редких случаях, когда карфагенянин встречался с Агесандром, он ясно видел, что сицилиец все так же таит на него злобу.

— Отец! — послышался из внутреннего дворика радостный голос Аврелии. — Ты вернулся!

Любопытный не меньше других, Ганнон подошел к дверям кухни вместе с остальными рабами. Фабриций должен был вернуться только недели через две.

Хозяин виллы стоял у фонтана, одетый в подпоясанную тунику и сандалии. Когда Аврелия подбежала к нему, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Я грязный, — предупредил он. — Запылился в дороге.

— Все равно! — ответила Аврелия, обнимая его. — Так здорово, что ты приехал.

— Я тоже по тебе скучал, — сказал Фабриций, обнимая ее в ответ.

Ганнон почувствовал укол печали, осознав свое собственное положение, но не позволил себе даже думать об этом.

— Муж мой! Хвала богам, что ты вернулся в целости, — произнесла Атия с обольстительной улыбкой, подходя к Фабрицию и дочери. Аврелия подвинулась, давая отцу возможность поцеловать мать в щеку. Они так смотрели друг на друга, что было ясно, какие чувства до сих пор живут в их сердцах.

— Наверняка ты хочешь пить.

— Горло сухое, как русло реки в пустыне, — ответил Фабриций.

Атия перевела глаза на двери кухни, откуда торчали лица глазеющих рабов. Нашла взглядом Ганнона.

— Принеси вина! Остальные — за работу!

Дверной проем опустел в мгновение ока. Все рабы знали, что лучше не перечить Атии, управлявшей домашним хозяйством железной рукой, пусть и в шелковой перчатке. Ганнон быстро достал с полки четыре самых красивых бокала и поставил на поднос. Юлий, дружелюбный раб, возглавлявший кухонное хозяйство, уже протянул руки за амфорой. Ганнон поглядел, как он разводит вино водой, вчетверо, по римскому обычаю.

— Вот и готово, — пробормотал Юлий, ставя кувшин на поднос. — Беги, пока она снова не позвала.

Ганнон поспешно исполнил приказ. Ему очень хотелось знать причину преждевременного возвращения Фабриция. Навострив уши, он понес поднос семейству, к которому только что присоединился Квинт.

Тот широко улыбнулся, прежде чем вспомнил, что теперь он — взрослый мужчина.

— Отец, — сдержанно сказал он, — рад тебя видеть.

Фабриций ущипнул сына за щеку.

— Еще подрос.

Квинт покраснел и, чтобы скрыть смущение, бросил требовательный взгляд на Ганнона.

— Давай наливай.

Ганнон замер, услышав приказ, но тут же принялся его выполнять. Его рука замерла над четвертым бокалом, и он поглядел на Атию.

— Да-да, и Аврелии тоже налей. Она уже почти взрослая женщина.

Радостное выражение исчезло с лица Аврелии.

— Ты нашел мне мужа? — спросила она жестко. — Вот почему ты вернулся?

— Не будь такой дерзкой, — хмурясь, сказала Атия.