|
Тогда бы мы добились альянса с немцами. Это могло бы неизмеримо увеличить мои возможности в качестве верховного правителя. Хотя… Я ведь собираюсь править в Северороссии, а эта страна может и не принять абсолютной диктатуры. Союз с немцами был бы поддержан немецкой и пронемецкой частью общества, но сейчас год восемнадцатый, а не четырнадцатый. Кайзер выдыхается. Идеально было бы, конечно, использовать обоих этих сопляков, так удачно попавших в этот мир и открывшихся мне. Но, похоже, они непримиримо враждуют друг с другом. Еще раз взвешиваем. Германия проиграла, это ясно. Надо делать ставку на Антанту. Раз. Чтобы меня приняло североросское общество, придется дать ему либеральные свободы, это два. Большевики не могут быть моими союзниками в борьбе за верховную власть. Они и так правят. Значит, я должен поддержать их врагов. Это три. Получается, чтобы захватить и удержать власть, придется играть в либерализм. А значит, мне нужен Татищев, а не этот комиссар. Так и порешим».
«А вот финская зима выглядит куда как привычнее для русского, — думал Алексей, разглядывая заснеженную улицу из окна мансарды на третьем этаже гостиницы. — Замечательный город Турку. Пока еще маленький, провинциальный, скоро он станет вторым по значению городом независимой Финляндии. Тихой, спокойной и богатой буржуазной страны. Завидую вам, те, кто будут жить здесь в конце двадцатого века, наслаждаясь богатой жизнью и знать не зная о тех ужасах, которые творятся сейчас, когда рушится империя». Вот уже пятый день он жил в этом финском городке. Стоял февраль, холодный, с метелями, налетавшими сразу, как только чуть-чуть отступали морозы. Как все это контрастировало с Лондоном, теплым и влажным. Впрочем, погода менее всего интересовала сейчас Алексея. Завершив свою миссию в британской столице, он тут же направился назад. Однако связные, присланные Оладьиным, сообщили, что появляться в Кронштадте и Петербурге для него опасно. Там Алексей мог быть опознан и арестован большевиками, поэтому его выбор пал на Финляндию. Обстановка в стране озер была более чем странная. Сразу после разгона Учредительного собрания бывший русский кавалергард, родившийся в Финляндии шведский барон Карл Густав Маннергейм поднял восстание против большевиков. Турку сейчас был в его руках. Вспыхнула гражданская война, в которой, как водится, пять процентов населения воевали, а остальные девяносто пять выжидали, чем дело кончится. Правительство Ленина было занято подавлением мятежа Чешского корпуса на Дальнем Востоке и многочисленными выступлениями белых, все более грозно заявлявших о себе. Так что большевики не имели возможности поддержать своих сторонников в Финляндии. На сторону же Маннергейма встало не слишком много народа — в основном молодежь, увлеченная идеей независимой Финляндии, и те жители Суоми, которые пострадали от большевистских экспроприации. Война вылилась в стычки небольших (по меркам Первой мировой) отрядов белых и красных финнов за хутора и станции. Впрочем, в последнее время успехи белых были весьма ощутимы. Профессиональный военный, Маннергейм лучше организовал свои части и значительно быстрее ввел железную дисциплину в них, чем те, кто противостоял ему. Это и обеспечило преимущество. Впрочем, Алексей помнил, что в его мире война в Финляндии закончилась вводом немецких войск, которые и добили остатки финской красной армии. Уже сейчас на занятых Маннергеймом территориях германские агенты чувствовали себя как дома. Однако для Алексея все происходящее сейчас в стране сосен и озер представляло собой модель, прообраз будущих событий Северороссии. Изучая ход войны в Финляндии, он пытался понять законы гражданской войны. «Интересно, — думал Алексей, — значит, если приходится действовать в условиях бардака, побеждает тот, кто первый наводит железный порядок. Неплохой урок. Ни один армейский офицер прежде не мог предположить, что можно воевать в таких условиях. |
