Как ужасно не только потерять тех, кого любишь, но потерять также и удовольствие и радость от воспоминаний о них. Судьба ограбила мое сердце, забралась в мой сад и оборвала все распустившиеся цветы, оставив после себя только сорняки и голые стебли, лишенные красоты и самого смысла их существования.

Многие из старых друзей моих родителей нанесли мне запоздалые визиты с соболезнованиями, запоздалые по причине того, что раньше я была далеко отсюда. Я ценила их внимание ко мне, но каждый раз, когда кто-либо наносил мне визит, я вновь переживала эту трагедию, заново чувствовала мою потерю.

Некоторые из друзей моей матери плакали, видя меня, и их печаль глубоко ранила меня, вскрывала мои раны, которые успели зарубцеваться. Тем не менее я оказалась сильнее их, и нередко мне приходилось утешать их.

— Как раз так же поступила бы и твоя мать, — заметила тетя Фанни после одного из таких случаев. — При нужде не было никого сильнее твоей матери. Я только ныла и скулила, а она и Том добывали для нас пищу, когда мы почти умирали от голода, и никто иной как твоя мать ухаживала за Нашей Джейн, когда та заболела.

Эти рассказы о моей матери и другие подобные рассказы придавали мне силы и укрепляли мою волю продолжать трудиться над восстановлением моего здоровья, после того как Люк и Дрейк бросили меня. Тетя Фанни говорила, что Люк часто звонил ей и спрашивал про меня, но каждый раз, когда она предлагала ему поговорить со мной, он отвечал, что сделает это в следующий раз. По крайней мере, раз шесть я пыталась написать ему письмо. Но, перечитывая написанное, рвала, так как все казалось неверным, не выражало того, что я чувствовала на самом деле.

Часто меня навещал доктор Уильямс, чтобы посмотреть, как продвигается мое выздоровление. С каждым днем мои ноги становились крепче, и он пригласил ко мне физиотерапевта, для того чтобы помочь мне восстановить в них силу. Потом ноги окрепли настолько, что я перестала нуждаться в каталке, и доктор принес мне трость, с тем чтобы с ее помощью я могла удерживать равновесие при ходьбе. Через несколько дней я смогла подниматься и спускаться по ступеням и наконец самостоятельно вышла из дома и села на веранде, обдумывая все, что произошло со мной и Люком. Тетя Фанни вышла следом за мной и настояла на том, чтобы я надела свитер.

— На дворе прохладно, а ты еще не набрала столько жирку, сколько тебе положено.

Осень подкралась незаметно, скрываясь в тени и двигаясь бесшумно, как гладкий холодный кот. Однажды утром я вдруг заметила, что почти все листья стали золотыми и цвета ржавчины.

Я вспомнила, как сильно моя мама любила осень. Она говорила мне, что особенно осень красива в Уиллисе. «Я любила в это время бродить по лесу. Деревья надо мной ослепительно блестели в лучах солнца, у разных пород деревьев были разные оттенки желтого: янтарный, лимонный, шафранный — и разные оттенки коричневого: каштановый, имбирный, цвета темного красного дерева. Ступай в лес осенью, Энни, — говорила она мне, — и ты получишь полное представление о красках для своих картин».

Она была права, но мысли о лесе и о прогулках по нему напомнили мне о Люке, потому что мы много раз совершали вместе такие прогулки. Как мне хотелось, чтобы он был со мной теперь, когда я снова была на своих ногах. Но он был в колледже, пытаясь забыть.

Я начала рисовать портрет Люка. Вначале нарисовала веранду, потом на ней Люка, задумчиво глядящего на окрестности. Когда я рисовала его, то в некоторой степени успокоила свою боль оттого, что он был далеко от меня, но как только я стала заканчивать портрет, то снова почувствовала, какой ужасной была эта потеря.