Шесть предположительно вражеских кораблей, несущих отнюдь не гипотетическое вооружение, к планете пройти не должны. Мы не можем гадать, сошли они с ума или не сошли. Шесть зиглиндианских эсминцев оставят от планеты вроде Цереры оплавленный камень. Под полифибровым костюмом — голову бы оторвал тому, кто одобрил его для использования на кораблях... да и не только голову! — капитан стал совершенно мокрым.

— Разворот. Пятнадцать влево, тридцать восемь вверх! Торпеды к бою.

— Они на дистанции поражения.

Ужас. Ужас что будет, если открыть стрельбу на поражение. Превышение полномочий. А если смолчать — преступное бездействие. С ума сойти, кому‑то на протяжении всей службы выпадают одни только учебные стрельбы!

— Цель класса эсминец, правый борт, отметка №1, выстрел боевой, повторяю — боевой! Огонь!

На мониторах рубки возникла проекция прицелов: в точности такая, как ее «видели» системы наведения. Зафиксированная цель мигнула, рамку залило красным, и в ту же секунду дребезжащий звонок оповестил, что цель потеряна. Белый крест беспомощно метался по экрану, торпеды заблудились в облаке выпущенных против них флэш‑марок, и оставалось только следить, как одна за другой они превращаются в пар. Вся жизнь его была в этой рамке, дыхание пресеклось, и было совершенно очевидно, что зиглиндианское «веретено» шутя сомнет их, опрокинет и пройдет, по крайней мере, эту линию обороны. Там, сзади, подтягивались другие, та самая запрошенная в спешке поддержка, и может быть, и даже наверняка им удастся остановить этот ничем не объяснимый натиск, но это будут другие...

Капитан вглядывался в проекцию прицела до боли в глазах и потому уловил момент, когда от тулова в центре отделилась, будто родилась, крошечная яркая искра. Отделилась, и понеслась вперед, вполне жизнеспособная с первой секунды самостоятельной жизни. И целеустремленная. Рядом беспомощно и где‑то даже восхищенно ругнулся штурман.

— Она идет быстрее истребителя! Нашего истребителя, — поправился он торопливо под взглядом командира.

— Что это за...

Шесть черных «щук», как одна, погасили ходовые огни. Ярко‑оранжевые сполохи в инфракрасном визире стали тусклыми, черно‑багровыми.

— Дипломатический кортеж Империи подчиняется силам безопасности Цереры, — произнес искаженный помехами голос в динамике. — Двигатели заглушены, порты закрыты и запломбированы. Для соблюдения норм галактической безопасности просим прислать патруль таможенного досмотра.

— Это!... — заорал командир, брызгая слюной в переговорник. — Это что?!

— Убедительно просим вас прекратить огонь, — продолжил голос. — На шаттле находится первое лицо Империи. Это транспортное средство, тяжелого вооружения оно не несет и для планеты не опасно.

Достаточно ампулы со штаммом быстро размножающихся бактерий, хотел сказать капитан, но промолчал. Во‑первых, стилем Зиглинды испокон веков был меч, не яд. Во‑вторых, все, что здесь сказано, пишется и может быть использовано против нас. Ну а в‑третьих, опознал он в голосе старшего конвоя усталость и раздражение на амбициозную имперскую дурь, с которой приходится жить без всякой возможности называть вещи своими именами. У него и самого нашлись бы тому вполне демократические эквиваленты.

— Не понял я, — пробормотал мичман. — Что ушло, что осталось?

— Остались чемоданы и свита. И походный сортир с прыжковыми двигателями! А Император ушел! И наш чертов престиж вместе с ним!

— А зачем весь этот цирк?

— Имперское чувство юмора, стажер. Проверка сфинктера на прочность.