— Ру... Рубен? — спазм сжал гортань, звук из нее вышел, вытолкнутый только усилием воли.

— Ну вот это едва ли. То было имя тела.

Не в слова вслушивался дед, но в звуки голоса, улавливая в них усталость и нежелание длить что бы то ни было. В том числе и пустопорожние разговоры о войне и долге. Потому что смерть кладет границу, и это следовало бы знать.

— Ты в целом — как?

— Пока не распробовал, — но дед не поверил иронии. Фальшивые искорки бравады, за которыми одно одиночество. — С чего вы решили, будто это будет лучше пилота и лучше машины, взятых порознь? Я могу сколько угодно думать про эту клятую ручку, но от того она с места не двигается.

Голос звучал чуть механистично, совершенно так, как искажают его динамики связи. Но это был тот самый голос, с бездной знакомых интонаций, и с настораживающей горсточкой новых. Отвечай он на вызов, скажем, по комму, Олафу бы и в голову не пришло переспросить: мол, кто? И щеки тогда не были бы... мокры.

— А говоришь ты как?

— А ты?

— В смысле? Воздух, легкие, гортань, язык, альвеолы...

— Ну, а если бы тебе в детстве не преподали начатки анатомии, был бы ты так уверен? Наполнитель, мембрана, возбуждение радиоволны...

— Ээ... давно? В смысле — давно ли мне следовало догадаться надеть... это? — адмирал тронул пальцем ухо.

— Нет.

Адмирал поклялся бы богом, что слышал в голосе усмешку.

— Но, разумеется, это не первая фраза, которую мне удалось выговорить вслух. Первая была... не будем ее вспоминать.

— Не будем, — откликнулся дед и замолчал. О чем они могут говорить теперь?  За оттенками речи, за всеми привычными бравадами слышалась ему некая отстраненность, словно зашли в комнату, где ты валяешься с книгой, и отвлекают пустяками на интересном месте. Солдат должен быть здесь и сейчас. А в ином качестве Рубу обретаться не позволят. Рубу? Мда...

— Без пилота, выходит, не обойтись.

Некоторое время в наушниках стояла напряженная тишина.

— Я не хочу никого в кабине. Кто бы он ни был... чужие руки на рычагах. Они никогда не сделают достаточно хорошо, сам знаешь.

Раздражение в голосе было очень непохоже на Руба. Сколько помнил дед, мальчишка умел держать себя в узде. Впрочем, откуда ему знать, каково это: кто‑то управляет тобой, сидя на твоих же коленях? Тьфу... ассоциации. Но, верно уж не для Эстергази удовольствие.

— Этот вопрос... можно было бы решить, — сказал он.

— Уж не ты ли его решишь?

— А почему бы и не я? Резервы выметены, — это прозвучало беспощадно. — Речь сейчас о том, чтобы ставить в строй курсантов первых лет обучения. Восемнадцатилетних. Полагаю, что я...

— У тебя руки дрожат.

Старый адмирал стянул перчатку. Обида, смешно сказать, встала поперек горла. Посмотрел на свою руку, как на чужую, с неожиданным отвращением: бело‑розовая, с узловатыми вздувшимися венами и пятнами пигмента. Дрожала она самую чуточку, почти незаметно.

— Отдается, — холодно констатировал внук с интонацией «много вас тут, и каждому хочется». — Ты хотя бы представляешь, как я ощущаю человека? Мягкое, беззащитное, наполненное жидкостью существо, с пульсацией в жилах, с непрерывной сменой температуры и влажности покрова, с вибрацией, прокатывающейся по костям.