— Нет. Не хотим. Мы, — старик внезапно обнаружил, что смотрит в пол, — уже сделали это. Нет никаких черных лилий. Для него — нет.

Она сидела и смотрела на него, уронив с колена белую, изысканно орхидейную руку. Было слышно, как жужжит аппарат, увлажняющий воздух для тропического сада. Все тяжеловесно‑округлые фразы, предписанные в разговоре с дамой своего круга и предусмотрительно придуманные загодя, улетучились из головы, словно при разгерметизации.

— Мы не можем сейчас его отпустить. Хуже того... сейчас это было бы эквивалентно убийству.

— Он... слышит и говорит?

Старик кивнул.

— Хочешь его видеть?

— Господи, нет. — Она дернулась назад, и глаза ее сделались как разинутые рты «Герники». — Я этого не вынесу. Я уже...

— Жаль, — и он принялся заполнять молчание между ними, рассказывая невестке про правила имперской игры, про двусмысленный юридический и гражданский статус «экспериментальной сущности», про термические бомбардировки и острую нехватку квалифицированных кадров. Про досрочный призыв из Академии. И про гидравлический пресс, само собой. Ему казалось, словами он ломает стену.

Мы, мужчины, сколько угодно можем размахивать руками, говорить на повышенных тонах, производить еще тысячу суетливых телодвижений, убеждая себя и других, будто от нас все на свете зависит, включая и само существование мира. Но в глубине души каждый из нас подозревает, насколько необходимо встречать одобрение в глазах женщин, безмолвно взирающих со стороны. Мы с детства привыкли оглядываться: верным ли идем путем.

Моральный ценз.

— У него неподходящее психологическое состояние, — закончил адмирал. — Ты права, ни от кого еще не требовалось больше, чем жизнь. Но Рубен ведь и не кто попало. Уверен, со временем он полностью восстановится. Было бы желание. Раз уж он привел в действие голосовые механизмы, то за двигательными дело не станет. Беда в том, что времени — нет. Мы должны предъявить флоту нечто летающее. Другого способа сохранить ему хотя бы эту форму существования я не вижу. Харальда на Зиглинде нет. Кирилла, к счастью, — тоже. Надо придумать что‑то дельное, пока парадом командую я.

— Вы, мужчины, всегда только ломаете, — с глубокой внутренней убежденностью сказала Адретт. — А потом в полной растерянности просите: сначала маму, а потом — жену, да кто под руку попадется... собери, мол. Почини. Исп... исправь, сложи, склей, чтобы было, как прежде: новенькое, красивое, целое. Что, ты думаешь, я могу тебе предложить сейчас? Вам, мужчинам, женщина нужна, чтобы излиться в нее и обрести утешение на дружественной груди. А кстати, вот... помнишь последнюю девушку, на которую Руб завелся?

Олаф посмотрел на невестку недоуменно.

— Та тощеватая брюнетка на выпускном... Нина, кажется?

— Ее звали Натали.

— При чем тут она?

— При том, что хвост наш павлин распустил перед нею — будь здоров. Рубен, помнится, был очень, — она мимолетно улыбнулась, — горячий. У нее было такое лицо, будто одно неверное слово — и вынет бластер, и начнет во все палить. Я, грешным делом, сперва решила, будто барышня из спецслужб.

— А перерешила когда?

— Сразу же. Неважно. Не имеет значения. Едва ли чиф Крачковски отправит к нашему столу деву, не способную оплесть речами и чарами. Слишком озабочена, как ей выглядеть леди, чтобы быть ею на самом деле, вот что я думаю. Реальное положение в обществе допускает поблажки. Да и где бы Руб ее подцепил? На Сив нет ничего, кроме АКИ, заснеженной тундры и нескольких десятков семей гарнизона. Но если бы она прилетела вместе с ним с Сив, это было бы не так трудно выяснить через службы космопорта, не так ли? А на дороге он кого мог встретить? Только обслуживающий персонал.