Тут выдержка ей изменила, пришлось на несколько секунд уткнуться носом в полотно компенсатора.

— Жизнь бы сменял на час в мужском теле, — буркнул Назгул. — В здоровом. Все равно в чьем... Милая, у меня ничего не осталось для тебя. Ну, пожалуйста, не плачь. Представляешь, что напридумывают про нас механики?

— В мусор твоих механиков. Не мешай.

— Ладно, как скажешь. В мусор — так в мусор.

— Ты меня видишь?

— Угу.

— А... как?

— Короткая стрижка тебе идет.

— А красный нос, очевидно, нет. А как ты меня... чувствуешь?

— Ну... — Назгул, очевидно, смешался. — Я, эээ... фиксирую изменения температуры, влажности, пульса. Я — прибор.

— Я люблю тебя.

— Я чувствую тебя всю.

— И, скажем, вот так? — Натали запрокинула руки за голову и, осторожно, но вполне осознанно провела ладонями по внутренней поверхности блистера. — Каково это? Ну?

В наушниках явно выдохнули сквозь стиснутые зубы. Хоть плачь, хоть смейся, но... бог ты мой, доколе ж можно плакать?

— Я, признаться, уже и думать себе запретил о любящем прикосновении. Убедил себя до полного морального износа довольствоваться механиками... с отвертками... ну в лучшем случае — со смазочным шлангом. И поощрительным похлопыванием по броне.

— Не нравится тебе, когда хлопают?

— Ууу... не переношу амикошонства! Обзавелся комплексом с некоторых пор.

— Буду знать.

Натали, не открывая глаз, нашарила винт регулировки и максимально отклонила спинку назад, закинула руки за голову, приняв расслабленную позу.

— Это единственное место, где мне хочется быть. Поговоришь со мной?

— Я хорошо знаю это кресло, — заметил Назгул. — Больше трех часов в нем пролежать трудновато, поверь мне. Было дело, мы не вылезали из кокпитов сутками. Если есть возможность отдохнуть — тебе стоит отдохнуть.

— Угу, — Натали потянула вниз «язычок» молнии. Наушники прошептали: «Bay!», и она затрепетала вся от прорезавшихся в голосе Назгула низких бархатных нот. Таких знакомых, таких мучительно близких, осязаемых, как прикосновение, что сама собою выгнулась спина.

— Весь мир там, снаружи, не даст мне большего, Рубен.

— Я буду добиваться, чтобы тебя отсюда убрали.

— Ты... — она приподнялась на локте, мысленно сплюнув от досады. Бессмысленный жест, продиктованный единственно желанием заглянуть в глаза. — Даже и не думай. Зачем?!

— Это не место для женщины, во‑первых. И это тем более не место для моей женщины.

— Спасибо, конечно... Но смысла в этом нет. Ты им внушаешь, скажем так... опасения. Они расценивают меня как элемент контроля.

— Как фактор жесткого шантажа! — взвился Назгул. — Что, они думают, ты можешь меня блокировать?

— Уже нет. Впрочем, даже если ты своего добьешься, это не значит, что меня спишут вниз. Пересадят на другую машину, только и всего. Мы ничего не можем тут изменить. Прошу тебя, не думай об этом сейчас. Ну... почему ты молчишь?

— Веду оживленный диалог с самим собой. Убеждаю, что во мне нет ни единой органической молекулы.

— Убедил?

— Неа. А вот скажите‑ка мне, леди, на какой такой случай людьми придумано словечко «извращение»?

* * *

Как я с ней на вираже,

в штопоре и неглиже...

Олег Ладыженский, специально для нас

Перенос военных действий во «внутренний пояс» имел и некий положительный результат, который стал явным только тогда, когда отчитались флотские аналитики.