Глава 19. Артём

Порыв холодного ветра обдувает моё лицо. Мы сидим на крыше с Димкой, и ему — я вижу — совсем плохо. Он на грани срыва и едва не плачет. А потом начинает говорить про какое-то предательство. Он всё твердит, что предал меня и себя, а я совсем не понимаю, к чему он. Потом до меня вдруг доходит. Он, наверное, догадался как-то, что я ему изменил. Догадался и теперь хочет вывести меня на чистую воду, заставить признаться. Не знаю, говорят же, что есть какое-то шестое чувство. А может, у меня на лице всё написано. Я не знаю, как можно о таком догадаться, но Андрей мне говорил не раз, что я хреново умею врать, и что когда любишь, то всё-всё чувствуешь, что происходит с человеком. Димка, наверное, догадывается и просто хочет вывести меня на чистую воду.

— Я тебя предал… И себя предал… — говорит он. — Я ненавижу себя…

— Димка! — Снова вопрошаю я. — Да что ты говоришь? Что значит предал?

Я даже пугаюсь его слов, но он обрывает разговор.

— Ничего не значит, — отрезает он. — Забудь. Проехали.

И я понимаю: он в самом деле догадывается, что я трахался с кем-то, пока был в Москве. Мне так паршиво становится. Как же, неужели он так сильно меня любит, что всё чувствует? Я поверить не могу. У меня даже голова начинает кружиться. И хочется всё-всё рассказать. Хочется просить прощения за этого Мишу, за эту минуту слабости. Хочется, чтобы Димка понял и простил, и чтобы такого никогда больше не было.

— Дим, — очень серьёзно говорю я, — давай по-честному, что за предательство? О чём ты говоришь?

— Ни о чём, — отвечает он, — забудь.

— Скажи! — Настаиваю. — О чём ты думаешь? Что тебя беспокоит?

Так хочется его вывести на разговор. Я уже готов признаться ему и просить прощения. Дима, не надо было начинать этого спектакля с предательством. Это выглядит глупо. Мог бы напрямую сказать, что чувствуешь. Мог бы просто спросить, не изменял ли я тебе, и я бы сознался. Да, я гондон, поддался на понт этого Миши, проявил слабость… Но ведь я же люблю Димку, по-настоящему люблю. Значит, он поймёт. Вот сейчас скажу ему, а потом буду просить прощения. Я уже готов открыть рот, но Сорокин опережает меня.

— Был один парень, — запинаясь начинает он.

Вот так заявление — моментально проносится у меня в голове. Парень? Да ещё так несмело? Неужели Димка мне изменил! Но я не злюсь на него, конечно — у самого рыльце в пушку. Просто… Да я почти даже восхищён Сорокиным. Но где он взял этого парня?

— Я не думал, что так получится, — Димка аж трястись начинает как будто от холода.

— Да не бойся ты! Рассказывай уже!

— Погоди! Не перебивай!

И Сорокин рассказывает. Он рассказывает мне всю эту отвратительную историю с избиением парня. Не какого-то пацана с улицы или гопника, нарвавшегося на пьяных дружков Димы, а про такого же как мы, гомосексуального подростка, который осмелился согласиться на свидание с таким же как он. Димке трудно говорить об этом. Но он продолжает, и я узнаю, как они подошли, как окликнули, как начали сыпать оскорблениями, а потом бить.