— Антонов, чучело ты мое золотое! Разве можно не являться так долго? — говорила она, танцуя теперь медленно нечто совсем другое, подаренное им саксофоном. — Ты чучело! Не можешь прийти по-человечески? Хочу тебе стихи почитать!

В изголовье кровати, в золоченой маленькой раме, висела его картина. Кудрявый бык с его, Антонова, ликом переплывал зеленое море, неся на спине ее, белогрудую, белоногую и ленивую, а вдали подводная лодочка с лезвием рубки охраняла их путь и движение.

— Антонов, милый, как ты там? Худой, утомленный… Ты страдаешь? В картинах твоих радость и сила; ты ярый, как бык, и смелый, как конь. И мудрый, мудрый, как дерево. Мы знаем бездну, бездну вещей, и не умом, а именно сердцем. Наши слезы и наши горечи обернутся не иначе как радостью. Карканьям мы не верим и крестам могильным не верим. Правда, Антонов?.. Слушай!

Она стала читать ему, закрыв глаза, с ликованием, вся заострившись, теряя вес и вещественность:

Я в черном свитере

Похож на истребителя,

Летящего под небесами,

С жужжащими и черными глазами,

Танцующего с дамою случайною,

Пока не входит предопределенная,

В расположенье звука удаленная,

В сопровождена света по звучанию.

Как в самолете к микрофону-мегафону,

Я прислоняю губы к телефону,

Чтобы на дальнем и военном расстоянии

Найти иное и земное состояние.

Когда придешь

И прямо взглянешь в зеркало,

Которое от радости померкло,

Затем, что это я

И в черном свитере,

Похожий на двойного

Истребителя.

— Это ты, Антонов, тебе!

Он был теперь острокрылой машиной, ослепительно, грозно мелькнувшей над бетонными плитами, и уже вдалеке, превращаясь в звук, в океан, в материк, делал надрез стратосферы касанием крыльев.

Вокруг шумели, тормозили, гасили скорость.

— Послушайте, мы едем к арфистке? Она ждет, уже руки на струнах!

— А туники брать или нет?

— А где она, арфистка, живет?

— Да тут, у Средиземного моря!

— К арфистке, скорее!

По лестнице, оседающим книзу клубком, испугав у подъезда старушек, вынеслись на улицу. Ловили машины, грузились в такси.

— Антонов, ты с нами? — раскрывал голубые глаза актер. — Ты же знаешь, я тебя никогда не любил! — и лез целоваться, одной ногой углубляясь в машину.

— Как вы нам поможете с постройкой кооператива, Антонов? — саданула его когтем говорящая полудомашняя птица. — Будем созваниваться.

— Гофманиана, гофманиана какая-то! — смеялась пунцовыми губками та, что венчалась на царство.

— Ты с нами, Антонов? — Катя, зацепив его за руку, тащила в машину.

— В другой раз, в другой раз, — ответил Антонов, мягко и нежно отцепляя ее от себя.

Такси уносилось. Ему махали. Он остался один на краю тротуара, блаженно улыбаясь, еще держа за запястье ее теплую, чудную, упорхнувшую руку. Глазастые старушки недоверчиво и враждебно смотрели на него со скамеек.

Медведь лежал среди пекла, раскрыв сухую горячую пасть, мучаясь жаждой, болью, погружаясь в бред, снова всплывая. Он вытянул пойманную перебитую ногу, кровь слиплась и запеклась на шерсти. Но мышца влажно пульсировала, и на ней сидели зеленые жирные мухи.