— Пришей. А то матери некогда…

— А ты наклонись.

— Вот так?

— У тебя даже ворот в траве. Говорила тебе, не надо…

— А у тебя вон рукав в зеленом…

— Говорила тебе, оставь…

— Да, ладно, все равно тебе новое платье шить. Из города тебе привезу…

— А кольца закажешь?

— Конечно. И сережки куплю.

— Сережка мне купит сережки! Посмотрим, какие… А что у тебя руки в смоле?

— Да лодку новую строил. Старую-то унесло в половодье. А эта готова, смотри…

— А как назовешь?

— «Тоня», в воде не тонет… Садись-ка да петуха захвати…

Он сел на корму к мотору, поставив петуха на мыс. А она улеглась на дно, на сухие травяные охапки. И вынеслись на разлив.

Они правили в ширь и плескание. Мимо прошел пароход, оклеенный афишами, буквами. Там играла музыка, что-то кричали в медный начищенный рупор. Проплыла корова, блеснув в полутьме рогами. Зеленая ольховая ветка чиркнула листьями о борт. Пронесло перевернутую худую ладью с одинокой, застывшей чайкой. Пролетело, белоснежно мелькнув, пушистое пернатое семечко.

Шире Обь и темней. Блуждание зарниц и радуг. И там, где бело от звезд, в соляном мерцании, возник остроклювый петух в алом шуме и вихре. Прянул с неба на лодку. Уселся рядом с первым. И оба они забились красными молодыми крылами…

Очнулась. Земля холодна. Обнимает ее руками:

— Сережа, Сережа мой! Прости меня!

Тишина…

— Никогда тебя не забуду! Никуда от тебя не уеду!

Все тихо…

— Как тетка Луша, век буду верной! Милый ты мой Сереженька!..

Глиняный петух смотрел на нее не мигая.

…Они встретились и шли за деревней по раздавленной вездеходами дороге. Поселок газовиков в стороне, невидимый за елками, урчал моторами, звякал железом. Сквозь вершины светила ярко-льдистая лампа. Там тракторы грузили на баржи вагончики. Поселок готов был сняться и исчезнуть, оставив развороченный грунт, обрывки тросов и стальную громаду газопровода.

— А я уж волновался. Думаю, что случилось… Все прошли, тебя нет. Хотел бежать узнавать. Потом слышу, идешь… По шагам тебя узнаю… Так что же ты мне скажешь, Тонь? Решила? Поедешь со мной?

Молчала. Только скользила глазами по лунному, синеватому облаку, по реке, по спуску к воде, где у пристани светился, мигал приставший плавучий театр.

— А я тебя видел сегодня… Доваривал шов на капоте. Маску снял, чтоб ловчее, а то шовчик малюсенький… И как-то слезы нашли от света, и будто ты стоишь… Колька Семочкин мне говорит: «Что застыл? Кого увидал?» А что я ему отвечу?.. Тонь, не молчи, решайся! Зову тебя!..

Не отвечала. А смотрела, как лупа выкатывается из-за облака и за Обью, на всех лугах, ложатся легчайшие свет и тени. Обь с островами, покрытая тенью, неясно синела, чуть мерцали озера и старицы, и там, казалось, громче кричали птицы, распускались цветы на болотах. А другая половины земли сияла водами, росами, лежала в разноцветных туманах. Там одно за другим загорались озера. И хотелось в этот свет пойти, побежать по лунным лугам, в своем неведении и предчувствии огромной, конца не имеющей жизни, в тайном знании о всех концах и началах.

Она тянулась туда, исчезала. А он все просил:

— Тонь, ну скажи!.. Ответь!..

* * *

Мертвые бабочки пестрым мусором лежали на газетном листе.

— Они не дают мне покоя, — сказал Ковригин, склоняясь над ними, шевеля их своим дыханием.