Вернувшись на место, где он стоял раньше, он вдруг увидел ее. Сердце у него в груди перевернулось. Она танцевала, на ней было длинное белое платье и красные цветы в волосах. Она смеялась. Он видел ее зубы, мелкие и ровные. Кожа у нее была смуглой. Испанка или кто-нибудь в этом роде. Глаза у нее были большие и яркие.

Тоска накрыла Карла, странная тоска, сладкая, как пунш. От тоски у него заболело все тело. Он придвинулся к краю толпы нетанцующих мальчишек.

Пухлая девчонка схватила его за руку.

– Потанцуем? Потанцуем?

– Пусти. – Он сердито увернулся. Толстушка бросилась за кем-то другим, смеясь и толкаясь.

Музыка смолкла. Джимми вернулся в зал, проскользнув на место рядом с Карлом.

– Ну как? – спросил он.

– Что как?

– Танцы.

– Я не танцевал.

– Сроду не думал, что в лагере танцуют, – сказал Джимми. – И кто только такое выдумал?

Долгими ночами было очень тихо, все вокруг спали, нигде не горел свет. Иногда Карл просыпался и, прислушиваясь, лежал в теплом спальнике, откуда наружу торчала только его голова. Ночной ветерок шевелился в кронах деревьев, которые росли у реки.

Карл лежал и слушал. Из темноты доносились какие-то шорохи. Звери? Как-то утром он проснулся и увидел серую белку, она стояла на его спальнике. В воздухе висел туман. Все еще спали. Белка стояла столбиком, серая и прямая, как стрела. Вдруг она стекла с него на землю, взмахнув пушистым хвостом. Скачками она помчалась к большому красному дереву и взлетела по его стволу.

Позже, когда туман рассеялся, на кухне загремели посудой. Лежа в теплом спальнике и дожидаясь гонга к завтраку, Карл прислушивался к звукам с кухни, которым с реки отзывалось эхо: глухой стук, похожий на удары далекого барабана. Оно казалось особенно странным на фоне журчания реки и векового молчания листвы, земли и деревьев.

Здесь все было совсем не так, как дома. Обычная жизнь казалась нереальной. Как сон. Его комната, микроскоп, марки. Картинки. Книги, пластинки, бесконечные ящики и стопки. Душная, запертая комната. А здесь воздух был прозрачным и свежим. Видно было на мили вокруг, зеленые холмы и деревья уходили вдаль. В воздухе пахло деревьями, влажной землей. Ощущение камней под ногами. Ледяная вода. Сухой песок на коже.

Он заплатил десять центов, чтобы прокатиться в каноэ до моста. Берега были покрыты камнями. Бесконечные серые каменные россыпи. Он плыл по течению, предоставив каноэ своей воле. Он забыл, что аренда стоила ему десять центов в час. Положил весло, вытянулся на дне лодки и стал слушать журчание воды и тишину леса.

Лодка плыла все дальше и дальше. Лагерь остался далеко позади. Он пошевелился. Пора было возвращаться. Он остался совсем один впервые в жизни. Вокруг не было ни души. Ощущение было совсем иное, чем когда остаешься один в комнате. Там его окружали вещи, целая комната вещей. А за ее стенами был город, целый город мужчин и женщин, бесконечное множество людей. В городе никто никогда не оставался совсем один.

Но здесь совсем никого не было. Он вглядывался в крутые берега, которые обступали его с двух сторон: спутанные ветки кустов, старые корни, крошащуюся почву. Ряды деревьев, елей, красного дерева, кипарисов, сосен. Какая-то птица вскрикнула и полетела прочь. Сойка. Совсем один. Ему даже стало грустно, но это была приятная грусть. В ней была сладость. Странная грусть. Как будто каноэ все быстрее несло его по течению меж крутых берегов. Навсегда унося его от всех, кого он знал раньше.

Он взял весло и развернул каноэ. И стал грести назад.

Ночью он слышал реку. Не видел, но знал, что она там. Совсем близко, только перейти тропинку и спуститься с холма.