– Что‑то же можно все‑таки предположить?

– Конечно. Вот и начнем с вас. Что предполагаете вы? Что такое, по‑вашему, это розовое «облако»?

– Организм.

– Живой?

– Несомненно. Живой, мыслящий организм с незнакомой нам физико‑химической структурой. Какая‑то биовзвесь или биогаз. Колмогоров предположил возможность существования мыслящей плесени? С такой же степенью вероятности возможно предположить и мыслящий газ, мыслящий коллоид и мыслящую плазму. Изменчивость цвета – это защитная реакция или окраска эмоций: удивления, интереса, ярости. Изменчивость формы – это двигательные реакции, способность к маневрированию в воздушном пространстве. Человек при ходьбе машет руками, сгибает и передвигает ноги. «Облако» вытягивается, загибает края, сворачивается колоколом.

– О чем вы? – поинтересовался Мартин.

Я перевел.

– Оно еще пенится, когда дышит, и выбрасывает щупальца, когда нападает, – прибавил он.

– Значит, зверь? – спросил Зернов.

– Зверь, – подтвердил Мартин.

Зернов задавал не праздные вопросы. Каждый из них ставил какую‑то определенную цель, мне еще не ясную. Казалось, он проверял нас и себя, не спеша с выводами.

– Хорошо, – сказал он, – тогда ответьте: как этот зверь моделирует людей и машины? Зачем он их моделирует? И почему модель уничтожается тотчас же после «обкатки» ее на людях?

– Не знаю, – честно признался я. – «Облако» синтезирует любые атомные структуры – это ясно. Но зачем оно их создает и почему уничтожает – загадка.

И тут вмешался Толька, до сих пор державшийся с непонятной для всех отчужденностью.

– По‑моему, самый вопрос поставлен неправильно. Как моделирует? Почему моделирует? Ничего оно не моделирует. Сложный обман чувственных восприятии. Предмет не физики, а психиатрии.

– И моя рана тоже обман? – обиделся Вано.

– Ты сам себя ранил, остальное – иллюзии. И вообще я не понимаю, почему Анохин отказался от своей прежней гипотезы. Конечно, это оружие. Не берусь утверждать чье, – он покосился на Мартина, – но оружие, несомненно. Самое совершенное и, главное, целенаправленное. Психические волны, расщепляющие сознание.

– И лед, – сказал я.

– Почему лед?

– Потому что нужно было расщепить лед, чтобы извлечь «Харьковчанку».

– Посмотрите направо! – крикнул Вано.

То, что мы увидели в бортовой иллюминатор, мгновенно остановило спор. Мартин затормозил. Мы натянули куртки и выскочили из машины. И я начал снимать с ходу, потому что это обещало самую поразительную из моих киносъемок.

Происходившее перед нами походило на чудо, на картину чужой, инопланетной жизни. Ничто не застилало и не затемняло ее – ни облака, ни снег. Солнце висело над горизонтом, отдавая всю силу своего света возвышающейся над нами изумрудно‑голубой толще льда. Идеально гладкий срез ее во всю свою многометровую высь казался стеклянным. Ни человека, ни машины не виднелось на всем его протяжении. Только гигантские розовые диски – я насчитал их больше десятка – легко и беззвучно резали лед, как масло. Представьте себе, что вы режете разогретым ножом брусок сливочного масла, только что вынутого из холодильника. Нож входит в него сразу, почти без трения, скользя между оплывающими стенками. Точно так же оплывали стометровые стенки льда, когда входил в него розовый нож. Он имел форму неправильного овала или трапеции с закругленными углами, а площадь его, по‑моему, превышала сотню квадратных метров, поскольку можно было определить издали, на глазок.