– А-а-а! – закричала она.

– Цыганка… – Отто затошнило, резкий, прогорклый запах помоев ударил ему в нос.

Женщина вскочила и бросилась прочь. Колыбель опрокинулась, упавшая керосиновая лампа подожгла тряпье. На мостовую выкатилась вспыхнувшая как факел безжизненная собачья тушка.

У Отто началась рвота. Он не мог остановиться. Позывы на рвоту шли один за другим. Его буквально выворачивало наружу.

Странно, но его сознание в этот момент стало вдруг абсолютно прозрачным и чистым. Глядя на обгорающий собачий труп, Отто почему-то вспомнил своего знаменитого тезку – Отто Вейнингера, что тот писал о собаке:

«Собака поступает так, как будто она чувствует свое собственное ничтожество. Она дает себя бить человеку, к которому она тотчас же снова и прижимается. Виляние хвостом у собаки обозначает, что она всякое другое существо ценит выше, чем самое себя. Эта навязчивость собаки, эти ее прыжки – есть функция раба. Страх перед собакой – есть страх перед преступником. Не случайно лай собаки предвещает скорую и ужасную смерть. Не случайно и черт у Гёте является Фаусту в образе собаки».

– Отто, ты?.. – раздалось со стороны улицы. – А я тебя ждал-ждал. Уже думал, что ты не придешь…

Отто повернул голову. Прямо напротив проулка стоял Альфред. Гумпендорф-штрассе… Отто и сам не заметил, как ноги принесли его обратно к Спирел-Кафе.

– Господи! Дохлая собака?.. Дурной знак, – Альфред подошел к Отто и потянул его за плечо. – Боже мой! Да ты весь в крови… Пойдем. Пойдем отсюда.

– А где здесь свет включается? – растерялся Отто.

– Надо поискать, – ответил Альфред. – Я здесь первый день. Только приехал. Мне ее сняли.

Выключатель был найден. Свет зажегся.

Глазам Отто открылся огромный круглый зал, расположенный в эркере старинного венского дома. Высоченные окна, шитые золотом гардины с массивными кистями, гигантская хрустальная люстра, инкрустированная мебель. На полу кашемировые ковры. Старинные картины в резных рамах, высокие венецианские зеркала в характерных цветных рамах, китайский шелк на стенах.

– Сняли? – вырвалось у Отто, и он тут же смутился, почувствовав предельную бестактность своего вопроса. – Прости…

– Ничего, ничего… Действительно, мне ее сняли! – улыбнулся Альфред и ободряюще посмотрел на Отто. – Располагайся. Чувствуй себя как дома. Я сейчас.

Альфред исчез в одном из коридоров. Отто растерянно проводил его глазами.

Отто мучило два вопроса. Во-первых, почему Альфред проявляет к нему такое внимание? А во-вторых, почему с этим человеком Отто чувствует себя словно под защитой? Просто какие-то детские реминисценции?..

– Вот, я подобрал кое-что из одежды – боксеры и халат, – Альфред появился в дверном проеме и жестом позвал Отто: – Теперь в ванную! Давай-давай, смелей!

Отто замер. Мысль о том, что ему придется надеть халат, вызвала в нем тревогу. Отто всегда тщательно скрывал свою грудь – носил кофты с высокими воротниками, специальные рубашки с двумя пуговицами на воротнике, бадлоны. У него дефект – впалая грудная кость. Прямо от кадыка ключица и ребра как бы вжимаются внутрь груди, образуя своеобразную ямку. Нет, он останется в своей рубашке.

– Ну, давай же! – кричит Альфред уже из коридора.

Отто вошел в просторную ванную. Альфред последовал за ним.

– Ну, чего ты ждешь? – поторопил его Альфред. – Раздевайся.

Отто покраснел и замялся. Он испугался. Сначала за свою грудь, а потом посмотрел на Альфреда и…

– Ты что, стесняешься? – расхохотался Альфред,

– Эээ… Мм… – мычал Отто, пятился и, как корова, отрицательно мотал головой.