Изменить размер шрифта - +
Самый молодой – Алик. Но молодость физика часто пик его таланта. А лазерный луч у него поет, как скрипка.

– Геолога у вас нет.

– Загадку планеты будут разгадывать не геологи, а психологи. И физики‑пространственники. И специалисты по контактам.

– Ты думаешь, что они понадобятся?

– Убежден.

Теперь ему предстояло доказать свою убежденность. Он оборвал болтовню о Гедоне. Болтовня развинчивает, а сейчас надо собраться, а не расслабиться. Кто знает, что ждет их в ближайшие четверть часа? Кого они найдут на станции – живых или мертвых?

– Пошли на посадку, – сказал Алик.

Пять цветных солнц сдвинулись за границы иллюминатора, снова уступив место тусклому серебряному диску планеты. Щелкнув тумблером, Библ убрал пленку. Диск стал светлее и ярче. Уже отчетливо просматривалось темно‑серое пятно единственного материка, похожего на перевернутую Африку, свободно плавающую в окружающем океане, как плот, по какому‑то своему, незамеченному и невычисленному маршруту.

С приближением пятно темнело, размытая тушь сгущалась, и перевернутая Африка превращалась в черную крышку рояля. Ракета садилась, как рейсовый самолет, позволяя видеть и очерченные белым границы естественного космодрома, и вышку космической станции, тоненькой иглой воткнутую в черный оплавленный камень.

– А флаг спущен, – заметил Алик.

Флаг спускают, когда возникает опасность, – сигнал‑предупреждение прибывающим космолетам. Может быть, радиация; может быть, эпидемия. И то и другое исключалось. Все трое об этом знали, и загадочность предстоящего смущала и настораживала. А когда ракета наконец приземлилась в километровом радиусе от массивного корпуса станции, безмолвие черной пустыни и совсем встревожило. Не поднялась ни одна пластмассовая шторка на окнах, не выбежал навстречу ни один человек.

– Что они там, вымерли, что ли? – спросил по‑русски Малыш, двухметровый рыжеволосый гигант лет тридцати или чуточку больше.

Если определять на глазок, он походил на скандинава или ирландца, хотя родился и вырос в Ленинграде, как и командир корабля. Шестнадцать прожитых в космосе лет не согнули, а, казалось, распрямили его еще больше, расширив заодно плечи и грудь. Хотя алгол к концу двадцать первого века и был международным земным языком, дублирующим машинный, но Малыш, как и другие участники экспедиции, всем языкам на свете предпочитал язык своего детства. Первым воспротивился «алголизации» Библ, заставив Алика заучивать наизусть целые страницы из Пушкина и Маяковского. «Алгол, алгол, – ворчал он, – а Пушкин все‑таки по‑русски писал… „Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид…“ Продолжай!» И Алик с памятью вычислительной машины продолжал до любой требуемой строки. Но вкусы его не ограничивались рыцарской преданностью классике. Он с таким же увлечением цитировал в математике – Мерля, открывшего закон многофазности пространства, а в поэзии – Эйсмонта, гениально соединившего лирику и алгол.

– Черная пустыня планеты, – с пафосом продекламировал он, отыскав в памяти подходящие строчки, – под ногами звенит как металл…

Капитан поморщился: он не любил пафоса.

– Погоди, – остановил он Алика. – Сойди с котурн. Смотри и слушай. Звенит? Ничего не звенит. И это не металл, а оплавленный кварц. – Он еще раз внимательно огляделся вокруг и прибавил: – Видите пыль? И никаких следов – ни вездехода, ни человека.

– А если у них вездеход на воздушной подушке?

– Где‑то ведь он останавливается. Даже у дверей следов нет. Неужели они уже не выходят наружу?

Все четверо молча пригляделись к куполообразному зданию станции. До него оставалось не более десяти шагов.

Быстрый переход