Лиззи протянула Гоноре букет.

— Мах… Мах… — сказала она.

— Ты хочешь подарить букет маме? — спросила Гонора, наклоняясь к девочке.

Лиззи больше не ходила в школу для глухих, там их поджидали журналисты, поэтому для ее обучения Гонора пригласила молодого актера, умевшего обращаться с такими детьми, как Лиззи, поскольку его родители были глухими.

Лиззи кивнула и взяла Гонору за руку. Она нуждалась в постоянных физических контактах и почти не слезала с колен Гоноры и Курта. Она не могла есть, если кто-нибудь из них не сидел рядом. Сон тоже был большой проблемой. Гонора укладывала Лиззи в постель и долго сидела рядом, пока она не засыпала, но стоило ей выйти из комнаты, девочка моментально просыпалась, начинала плакать, и ее приходилось забирать в их с Куртом постель. Джоселин, не переставая защищать мужа, из которого она сделала святого, как-то случайно проговорилась, что причиной их ссоры явилось желание Малькольма приучить девочку спать в темноте.

Лиззи, несмотря на то, что непрерывно повторяла свое «мах-мах», избегала Джоселин. Когда Гонора предлагала ей пойти к маме, живущей в соседнем коттедже, девочка начинала отчаянно мотать головой, показывая, что не хочет. Ее глаза округлялись от страха, рот кривился, и она начинала плакать.

Лиззи никогда не произносила слово «папа». Детский психоаналитик, который наблюдал девочку, утверждал, что она помнит все, что произошло в тот злополучный вечер.

Держась за руки, Гонора и Лиззи направились к дому. Возле террасы им под ноги выкатился пушистый рыжий комочек — щенок, которого Курт подарил девочке на прошлой неделе и которого они назвали Кимми.

Кимми вцепился зубами в туфельку Лиззи и потянул ее. Она упала, рассыпав цветы, и громко засмеялась. Они катались по траве, рыжий комочек и маленькая девочка, и оба были очень довольны. Глядя на них, смеялась и Гонора. Она собрала рассыпанные по земле цветы и взяла Лиззи на руки.

Джоселин жила в том же коттедже, что и до замужества. Сейчас она сидела на террасе, подставив лицо жарким лучам солнца и кутаясь в шаль. Ее постоянно знобило, так как, по мнению врачей, у нее был нарушен обмен веществ. За время, прошедшее после смерти Малькольма, она сильно похудела. Воспаление слизистой оболочки глаз не позволяло ей носить контактные линзы, и она снова надела очки с толстыми стеклами, что придавало ее взгляду отсутствующее, потустороннее выражение. Одетая в темный свитер и темную юбку, с черной шалью на плечах, исхудавшая и отрешенная, она походила на раковую больную.

Завидев сестру и дочь, Джоселин поднялась и скрылась в доме. Сквозняк разметал по полу лежавшие на столе бумаги. Джоселин начала поспешно собирать их.

Слушание ее дела должно было состояться в Верховном суде Санта-Моники, где обычно рассматривались дела об убийствах при смягчающих вину обстоятельствах. Адвокаты, защищавшие Джоселин, попросили ее написать заявление с точным изложением фактов, предшествующих убийству мужа. Она должна была припомнить все случаи, когда Малькольм третировал ее и их маленькую дочь.

Джоселин упорно не хотела давать показания против мужа и винила во всем себя, повторяя без конца, что она должна быть наказана за совершенное преступление. Ей грозило пожизненное тюремное заключение, и Курт нанял команду юристов, чтобы квалифицировать случившееся как непреднамеренное убийство доведенной до отчаяния женщины. Достаточно с Джоселин и тех моральных и физических страданий, которые будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Команду юристов возглавлял известный адвокат Картер Веерхаген. Взяв понятых, он привез Джоселин в их с Малькольмом дом в Беверли-Хиллс, где ей пришлось пройти через всю процедуру описания убийства.