А она? Вы, господин Лайке, конечно же, спросите себя: а Эмма? 23-летняя студентка — она так же, без оглядки, влюбилась в него, этого почти сорокалетнего рыцаря печального образа, который тогда держался только на своих клавишах и нотах? На этот вопрос я и сам до сих пор не знаю ответа. Сколько в ее чувстве ко мне было любви, а сколько — просто восхищения моей музыкой (в то время я был довольно известным пианистом)? Какой процент в нем составляли просто сострадание, участие, желание помочь в тяжелую минуту? Насколько я напоминал ей отца, которого она рано потеряла? Насколько она прикипела сердцем к хорошенькой Фионе и обаятельному карапузу Йонасу? Насколько это была моя собственная эйфория, которая отразилась в ней, как в зеркале? Может, она просто любила мою неукротимую любовь к ней, а не меня самого? Может, просто наслаждалась уверенностью в том, что я никогда не изменю ей, не предпочту ей другую женщину? Наслаждалась сознанием моей пожизненной верности, в которой у нее не было оснований сомневаться?

Поверьте мне, господин Лайке, я никогда бы не осмелился пойти на сближение с ней, если бы не почувствовал живого, горячего отклика в ее сердце. Ее явно, вне всяких сомнений, влекло ко мне и к детям, она хотела стать и стала частью, важной, определяющей частью, сердцем нашего мира. Через два года мы поженились. С тех пор прошло восемь лет. (Простите, я испортил Вашу игру в прятки, раскрыл одну из множества тайн — «Эмми», которую Вы знаете, 34 года.) Каждый день я удивлялся, видя рядом эту живую, свежую красоту. И каждый день со страхом ожидал, что это случится — появится кто-то моложе меня, кто-нибудь из ее многочисленных поклонников и обожателей. И Эмма скажет: «Бернард, я полюбила другого. Как же нам теперь быть?» Эта беда меня миновала. Зато пришла другая, еще страшнее, — Вы, господин Лайке, беззвучный «внешний мир». Иллюзия любви в Интернете, непрерывно раскачиваемые чувства, растущая тоска, неутоленная страсть, устремленные к одной цели, высшей цели, которая лишь кажется реальной, а на самом деле вновь и вновь отодвигается, — «встрече встреч», которая никогда не состоится, потому что взорвала бы привычные границы земного счастья; абсолютная полнота счастья — без конечной точки, без даты истечения срока, проживаемого только в сознании. Против этого я бессилен.

Господин Лайке, с тех пор как Вы «появились», Эмму словно подменили. Она витает где-то в облаках и все больше отдаляется от меня. Она часами сидит перед компьютером в своей комнате, уставившись на монитор, в космос своих грез. Она живет в своем внешнем мире, она живет Вами. Если на ее лице появляется просветленная улыбка, то эта улыбка адресована не мне. Ей с трудом удается скрывать от детей свое «отсутствие». Я вижу, как она мучается, заставляя себя хоть какое-то время побыть со мной. Вы знаете, как это больно? Я пытался пережить этот период, вооружившись терпением и терпимостью. Эмма ни в коем случае не должна была чувствовать себя как в клетке. В наших отношениях никогда не было места ревности. Но в какой-то момент я вдруг растерялся: ведь я не видел зримой причины этой перемены — ничего и никого, ни реального соперника, ни серьезных проблем, никакого явного инородного тела. В конце концов, не выдержав и тайком обыскав комнату Эммы, я обнаружил корень зла. Вот до чего я дошел! Мне и сейчас от стыда хочется провалиться сквозь землю. В одном из ящиков стола я нашел папку с бумагами. Это была вся ее переписка с неким Лео Лайке, аккуратно распечатанная, страница за страницей, мейл за мейлом.