|
Она говорит: «И вы еще удивляетесь, что не получили ответа?» Я говорю: «Нет, совсем не удивляюсь». Она: «Но вы же хотите знать, как он поживает?» Я: «Конечно». Она: «Тогда вы должны спросить его об этом так, чтобы иметь надежду получить ответ». Я: «Вот как? А как же мне его получше спросить?» Она: «Дружелюбнее». Я: «Но мне не хочется быть дружелюбной». Она: «Ничего подобного. Вам хочется быть дружелюбной, но не хочется в этом признаваться. Вы просто не хотите, чтобы он подумал, что вам хочется быть дружелюбной». Я: «Что он там подумает — мне плевать». Она: «Вы и сами в это не верите!» Я: «Да, вы правы. Вы прямо как рентгеновский аппарат». Она: «Спасибо, это моя работа». Я: «Так что же мне делать?» Она: «Во-первых, делайте все, что, по-вашему, для вас хорошо. Во-вторых, спросите его дружелюбно, как он поживает».
Через пять минут Тема: Я, второй раз Привет, Лео! Еще раз, на этот раз дружелюбно: «Как ты поживаешь?» Я могу еще дружелюбнее: «Привет, Лео! Как ты поживаешь?» А теперь — максимум дружелюбия: «Дорогооооой Леееео! Как ты поживаешь? Каааак ты поживааааешь? Как дела? Как прошло Рождествооо? Что хорошего в новом годууу? Кааак жиииизнь? Каааак любоооовь? Как „Пэм“» (Извини — Пааамеееела!)? С максимально дружелюбным приветом, Эмми
Через два часа Тема: Я, в третий раз Привет, Лео! Это опять я. Забудь весь этот бред, который я тебе только что писала. А хочешь, я открою тебе один секрет? (Это одна из моих самых любимых цитат из Лео. При этом я всегда представляю себе тебя в стельку пьяным.) Хочешь, я открою тебе один секрет? Мне просто приятно писать! Завтра я скажу своей психотерапевтине: «Я написала ему, что мне приятно писать». Она скажет: «Но это же была только половина правды». Я: «А что было бы всей правдой?» Она: «Вы должны были написать: „Мне просто приятно тебе писать“. Это отражало бы реальную картину». Я: «Но я же никому больше не пишу. Поэтому если я пишу, что мне просто приятно писать, то это автоматически означает, что мне приятно писать ему». Она: «Но он же этого не знает». Я: «Знает. Он хорошо знает меня». Она: «Мне трудно себе это представить. Вы ведь сами себя не знаете, поэтому и стали моей пациенткой». Я: «Спасибо. Сколько я вам должна за это оскорбление?» Лео, все вокруг меняется, только буквы остаются прежними. На меня это оказывает благотворное действие — держаться за них. У меня такое ощущение, что я хотя бы таким способом сохраняю верность самой себе. Ты можешь не отвечать мне. Я думаю, так было бы даже лучше. Наш с тобой поезд ушел. «Бостон» (и то, что к нему привело) с опозданием в один год вышвырнул меня на перрон. Сейчас я сижу в мрачном купе какого-то совершенно другого вагона и пытаюсь для начала сориентироваться. Пункт назначения неизвестен, промежуточные станции еще не обозначены на табло, даже направление пока указано условно. Глядя сквозь матовое стекло маленького окошка на проплывающие мимо пейзажи, я испытываю желание хотя бы время от времени делиться с тобой своими впечатлениями: узнаю ли я что-нибудь и что это могло бы значить. Ты не возражаешь? Я знаю, что мои впечатления найдут у тебя надежное пристанище. А если ты когда-нибудь захочешь рассказать мне о своем путешествии, о своих железнодорожных приключениях в экспрессе «Пэм», я буду рада выслушать тебя. Пока! И одевайся теплее: говорят, зима возвращается. Холодный воздух вызывает острые респираторные заболевания и сужает поле зрения: человек смотрит только вперед, туда, где, по его мнению, находится цель поездки, и не смотрит по сторонам, где как раз и происходит все то, ради чего стоило отправляться в путь. |
