— Если у вас нет другого варианта… — что-то говорило Вершининой, что абонент действительно говорит серьезно.

— Тогда не будем откладывать нашу встречу, — мужчина вздохнул с облегчением, — назовите время, когда я могу к вам подъехать. Разумеется, ваше время будет оплачено, независимо от результата нашего разговора.

— Ну, это само собой, — Вершинина задумалась, — восемь часов вас устроит?

— Устроит, если вы не можете раньше, — согласился абонент.

— Тогда запишите адрес.

— Спасибо, я знаю.

— Вот как, — в голосе Вершининой появился металл, — тогда до встречи.

Она положила трубку и, сделав еще одну затяжку, смяла сигарету в пепельнице. Мамедов с интересом поглядывал на начальницу, но не произносил ни слова, ожидая, когда она сама что-нибудь скажет. Не дождавшись, он все-таки спросил:

— Очередной клиент?

— Может быть… — туманно ответила Валентина Андреевна.

— Черт бы побрал этот холод! — Болдырев встал из-за стола, на котором размещался пульт и, подойдя к радиатору, склонился над ним, простерев руки над своим горячим «другом».

— Да уж, тебе не позавидуешь! — поддел Толкушкин излишне теплолюбивого, по дружному мнению коллег, Болдырева.

— Помалкивай, писатель хренов! — огрызнулся тот.

— Вадим, — обратился Толкушкин к Маркелову, — тебе не кажется, что наш друг Сергей сегодня слишком агрессивен?

— Оно понятно и даже, я бы сказал, извинительно. — Поправив очки на переносице, Маркелов улыбнулся. — Вспомни, как все мы тут нервничали, когда на улице было плюс восемнадцать, а в дежурке стояла «болдыревская осень».

— Ну, вы, интеллигенты гребаные, все вам хиханьки да хаханьки! Жара, жара, — пищали. Ан вот и холод. Я как чувствовал, домой радиатор не унес. Небось когда с улицы прибегаете — сразу к нему — греться. Хотя по нынешней Антарктиде не мешало бы иметь здесь парочку таких.

— И еще тройку каминов, — ехидно заметил Толкушкин.

— А что? — ухмыльнулся Болдырев.

— Действительно, — подхватил Маркелов, — мы бы тогда чай не за этим кургузым столом пили, а усевшись перед камином.

— Еще бы кресел нам помягче! — на манер Обломова со слащавой мечтательностью произнес Болдырев.

— И каждому на колени — по гурии! — Плотоядно облизнулся Толкушкин.

— А это еще кто? — Болдырев приоткрыл рот.

— Темнота! — Толкушкин дефилировал вокруг стола, ловя свое искривленное отражение на крутых боках начищенного до блеска самовара. — Ну, это что-то вроде дриад и наяд. — Он лукаво улыбнулся.

— Чего-о-о? — Болдырев был близок к нервному срыву.

— Или сильфид… — как ни в чем не бывало продолжал издеваться над бесконечно далеким от литературы Болдыревым Толкушкин.

— Да бабы это, только красивые… — пошутил Маркелов.

— Бабы — это по части Алиске…

— Легок на помине, — прошептал на ухо Маркелову приблизившийся к нему в этот момент Толкушкин.

Мамедов стоял на пороге, сверля пронзительным взглядом оторопевшего Болдырева.

— Я что-то, Сергей, не пойму, ты дежуришь или дурака валяешь? — Строго спросил Алискер. — А ты, Вадим, почему все еще здесь? Разве ты не должен сейчас заниматься проводкой в «Техасе»? И где Ганке?

— В «Техасе» нам сказали, что все переносится на завтра.