– Добрый вечер, Гэс, – сказала Пэтси.

Голос у нее звучал ровно, будто мы виделись только вчера.

– Добрый вечер, Пэтси.

– Эй, Лэндор! – окликнул меня Бенни. – Я вам не рассказывал историю про муху? Нет? Так вот: сидит себе англичанин, и вдруг в его кружку пива падает муха. Англичанин, как истинный джентльмен, презрительно морщит губы и отодвигает кружку…

И голос Бенни казался мне знакомым и в то же время нет. Он входил не в уши, а проникал сквозь кожу, отчего слова воспринимались легкими щипками.

– В другой раз муха шлепается в кружку ирландца. Тот ее даже не замечает и преспокойно выпивает пиво вместе с мухой.

Глаза Бенни не отпускали: они жгли насквозь, как два уголька. Пришлось подойти к его стойке и смиренно дослушать историю.

– Третьим, к кому залетела муха, был шотландец. Он молча вытащил ее из кружки и потребовал: «А ну, тварь, выплевывай мое пиво, которое ты успела вылакать!»

Джаспер Мейгун загоготал с такой силой, что поперхнулся выпитым джином. Следом от смеха затрясся барочник, который перекинул его дальше – в центр зала. Там смех подхватил преподобный Эшер Липпард и пустил по кругу. Вскоре жестяной потолок и каменный пол звенели от хохота, а он все не умолкал, он продолжался, пока не стал сплетаться в толстую звуковую нить. И только одна ниточка была какой-то бесцветной и жалкой, словно крик голодной индюшки. Я дружно смеялся вместе со всеми, пока не сообразил, что ниточка эта тянется от меня.

Мы с По условились, что наша встреча будет «случайной», поэтому, когда он за двадцать минут до полуночи появился в «Красном домике», я добросовестно изобразил удивление:

– Никак это вы, мистер По?

– Кого я вижу? Вот уж не ожидал вас здесь встретить, мистер Лэндор!

Даже не знаю, зачем мы ломали эту комедию. Пэтси и так знала, что По работает на меня, а остальным посетителям «Красного домика» было все равно. Для них юный поэт ничем не отличался от прочих кадетов, регулярно наведывавшихся сюда вечерами. По вовсе не улыбалось столкнуться здесь с однокашниками, но судьба берегла его. Других кадетов в зале не было, а потому мы не стали прятаться в темном углу, а расположились ближе к очагу, наслаждаясь свежеприготовленным флипом. Мы вновь чувствовали себя парой старых холостяков, уставших от своих комнат и решивших поразвлечься на стороне.

В тот вечер По говорил о мистере Аллане. Скорее всего, тему разговора определило недавнее письмо мистера Аллана. Тот сообщал о возможном приезде, но при условии, что сумеет найти судно, идущее в эти края, и что хозяин не сдерет с него три шкуры за провоз.

– Каков скупердяй! – в сердцах воскликнул По. – И так было всегда, с самого моего детства. Он стремился сэкономить везде, где только можно. А если уж платил, то не уставал напоминать, сколько я ему стою.

По рассказал мне, что житье у мистера Аллана мало отличалось от условий какого-нибудь сиротского приюта. Опекун не желал тратиться ни на одежду, достойную юного джентльмена, ни на достойное обучение. Мистер Аллан находил миллион уверток и отговорок, отказывая По в удовлетворении даже самых скромных запросов. Когда юноше понадобились деньги на издание первой книжки стихов, мистер Аллан ледяным тоном заявил: «Поэтические гении могут не рассчитывать на мою помощь». Пятьдесят долларов за легальное увольнение из армии По был вынужден занять у сержанта Балли Грейвза; мистер Аллан и здесь ловчил и отнекивался. Эти деньги сержант Грейвз (назойливый, как всякий кредитор) до сих пор требовал с По, грозя пожаловаться академическому начальству. Ну разве это честно, разве справедливо, чтобы По с его тонкой душевной организацией страдал, ощущая себя униженным из-за каких-то пятидесяти долларов?

Жертва скупости мистера Аллана отхлебнула новый глоток флипа и продолжала свой горестный рассказ:

– Говорю вам, Лэндор, этот человек всегда противоречил самому себе.