– Ну же, – крикнул он, – не уходите так. Почему вам было нужно задать этот вопрос?

– Ваша симпатия что-то для меня означает, что-то опасное. Вы схожи со мной и к тому же поверяете мне свои планы. Не обращая внимания, какое отвращение они у меня вызывают. Вы изъясняетесь самым что ни на есть неуместным, недопустимым образом. И притом обращаетесь ко мне. Почему ко мне? Вы отвечаете: из симпатии. Я хочу, чтобы вы честно объяснились по этому поводу.

– С удовольствием. Прежде всего, извините, но вы симпатичны мне только до какой-то степени. Я намеревался оставаться с вами в добрых отношениях, но это, кажется, ставит перед вашим рассудком слишком много проблем, и в конечном счете мы приходим к достаточно нелестным замечаниям.

– Почему вы не перестаете суетиться вокруг меня?

– Я не суечусь. Я даже не могу понять, что вы имеете в виду. Быть может, вы не отдаете себе отчета в странности своего поведения, в том, что в вашем случае присутствует определенная фантасмагория. Словом, вы склонны все усложнять и к тому же предельно чувствительны. Ваш способ существования вызвал у меня любопытство, вот и все.

– Мой способ существования… – сказал я, уставившись на него.

– Ваши манеры и слова подчас просто поразительны. Ну да ладно, уже два часа ночи. А вы тут, у меня. И почему? «Потому что вы мне симпатичны». Это очень странно, это блажь.

– В моем поведении нет ничего странного: почему вы поделились со мной своими планами?

– Позвольте, мне не кажется, что я чем-то с вами делился: что вы имеете в виду под планами?

– Я предпочитаю не возвращаться к формулировкам, которые меня ранят или смущают. Я бы предпочел их никогда не слышать.

– Смотрите-ка, какая чувствительность! Нормально ли это? У вас жар; возможно, это начало серьезной болезни. К тому же тут очень холодно. Возьмите это одеяло.

Я сел, и он передал мне свое одеяло.

– Я не болен. Я сохраняю полное хладнокровие.

Он смотрел на меня, пока я тщательно укрывался, затем, поднявшись, медленно прошелся по комнате.

– Почему вы говорите: я не болен? Похоже, болезнь вызывает у вас страх. В том, что вы больны или у вас лихорадка, нет ничего позорного. – Он добавил: – У этого самого Дорта, о котором я вам говорил, тоже бывают приступы лихорадки. Когда-то он заведовал гаражом, очень большим гаражом с множеством работников, с самым современным ремонтным оборудованием: он инженер, многому учился и прочел множество книг. А потом все пришло в упадок. Он оставил свое предприятие. В какие-то дни я даю ему лошадиные дозы хинина, но приступы переменчивы по своей интенсивности, то слабые, то неистовые. Вы никогда не принимали лекарств?

– Вы говорили, что страдаете от бессонницы?

– Ну да, бессонница… Просто я должен следить за своей кровью, у меня слишком ярая кровь: по ночам она неудержима в своем обращении, впадает в настоящее исступление, она – моя госпожа, потом она утихает; но я все равно провожу ночь без сна.

– А ваш друг разделяет ваши идеи?

– Оставим это… Эти проблемы со сном очень забавны. Много лет назад, в те времена, когда я должен был покинуть свой пост в госпитале, я несколько раз видел один и тот же сон. Мне снилось, что ранним утром, в неурочный час, я являюсь к какому-то судейскому чину. Естественно, прислуга не пускает меня в дом, к тому же я очень плохо одет. Тем не менее я попадаю внутрь и, как-то добравшись до дверей ванной, выкрикиваю: «Я виновен!» Кажется, я держу в руках палку. Судья, который в это время бреется, в полном изумлении оборачивается и от неожиданности произносит странную фразу: «Виновен? Что это такое? Я ни разу не видел виновного». Эта фраза, как я понимаю, неимоверно отягощает мой случай. Но все же это не более чем впечатление.