К полуночи я снова почувствовал себя почти хорошо, я отдохнул, пожалел, что не поужинал. Хотя было очень темно, я видел, что коридор остается пустым, моя дверь по-прежнему была не заперта. Чуть позже, как раз когда я раздевался, комнату вдруг залил свет, холодный, слепящий, исходивший, мне показалось, от мощной лампы во дворе. Почти в тот же миг поднялся жуткий гам. Собаки! Я бросился на пол. Я увидел их, десяток огромных псов, гигантские зверюги, которых пытались усмирить двое мужчин; псы выли, застыв на месте, повернувшись к моему окну. Никто никогда не слышал подобных завываний: они задыхались, пресмыкались, ползли по земле; не столько завывания, сколько жирные и слепые личинки, копошащиеся во дворе, а мо-жет быть, уже и у меня в комнате. Не бывает ничего низменнее. Они сторожили меня со смиренной свирепостью, они оцепенели, чтобы меня выследить. Внезапно прожектор погас. Почти тут же успокоились и собаки. Ложась в постель, я услышал, как они лают на улице. Куда они направлялись? Куда их повели? Я долго размышлял над происшедшим. Эти ночные прогулки с собаками внезапно пробудили в ночи мир упадка и ужаса, на который я не мог закрыть глаза. Да, я знал, что по ночам всегда нарастает беспорядок. Именно по ночам сгорали дома, насиловали и убивали охранники. По ночам выходили все те, кто однажды, сбежав из-под карантина, оказались вне всяких правил, те, кто, сведенные с ума болезнью, скрывались где придется, в глубине дворов, на пустырях, больные, которые, ускользая из своих не имеющих выхода домов, думали, что ускользают от неминуемой смерти; весь этот доведенный до крайности сброд, затаивавшийся днем, внезапно появлялся ночью и, в поисках пропитания, в безрассудной ярости и с ненавистью к счастливчикам, нападал на дома, решался на налеты, а теперь, возможно, и на по-настоящему организованные экспедиции. И хаос все время приумножался. Это была вышедшая из берегов река, волна обломков, требующая все нового и нового пополнения, черный прилив, против которого теперь выступали столь же темные, как и он, властные силы; ранее побудив его выйти за свои пределы, теперь они приказывали ему туда вернуться. В этот миг удел всех этих бедолаг предстал передо мной во всем своем невероятном обмане с такой очевидностью, что мне захотелось предупредить их, написав на небе огненными буквами проясняющие это бедствие слова. И я действительно такие слова написал. Но бедствие было из камня и свинца, и смотреть вверх, дабы сподобиться оттуда ясности, с ним не вязалось, да и было вообще ни к чему. Ибо мощь запущенного зла была такова, что если бы даже оно засияло среди звезд, то не раскрыло бы ничего, кроме оскорбительной насмешки, кроме более жестокого, чем само зло, обмана, при этом неизбежного, который можно разоблачить, но нельзя прекратить. И все это разлагающееся отребье, этих бегущих и вопящих как настоящие факелы смерти больных, этих вышвырнутых из самих себя безумцев теперь преследовали за то, что они сбежали, как раз те, кто в некотором роде их бежать вынудил, – что за постыдное помешательство, мрачный фарс. Но кто был за это в ответе? Можно было винить излишне жесткие предписания. Но предписания оказались суровы только потому, что болезнь была беспощадна, и вот, вследствие строгого порядка, который следовало навязать, чтобы воспрепятствовать распространению заразы, – порядка и безжалостного, и, в свою очередь, уже смутного, с изъяном, тронутого болезнью, – все происходило так, как будто изо дня в день все большее число несчастных, видевших себя обреченными, если подчинятся этому порядку, и осужденными на существование в грязи, если не подчинятся, насильно подталкивалось к нарушениям.