Его правая рука сжалась в кулак.

— Вы напрашиваетесь, Кросс.

— А вы, похоже, переоцениваете себя. — Я встал, глядя не него прямо и жестко. Я видел, что это всего лишь оболочка, а внутри-то он пуст либо мягок. Даже гнев его был наигран. Лицо и рот производили движения и звуки, но их нельзя было назвать в полной мере мужскими. — Приходите на следующей неделе в городской спортзал, и я дам вам полное удовлетворение. А сейчас у меня иные заботы.

Я включил магнитофон. Катушки завертелись.

— Выключите эту штуковину! — повысил он голос. — Я отказываюсь говорить для записи.

— Чтобы потом, когда у вас будет достаточно времени, чтобы все обдумать, вы смогли изменить показания? В чем дело, Сайфель? Вы уже наполовину убедили меня в том, что причастны...

— Вы поплатитесь за это! Я заявлю на вас в суд! — Он посмотрел на крутящиеся бобины. — Если вы прокрутите пленку с этим голословным обвинением какому-нибудь лицу или группе лиц, то будете отвечать за клевету. Я предлагаю вам стереть все это.

— Пока что еще ничего не записывается. Для записи необходимо нажать вот эту кнопку. — Я нажал ее и поставил между нами микрофон. — Кросс допрашивает мистера Лоуренса Сайфеля, десятое мая, четыре часа дня. Садитесь, пожалуйста, мистер Сайфель.

— Я хочу заявить протест против записи моего заявления в настоящее время.

И все-таки он сел. Магнитофон, стоящий между нами, создавал безличную атмосферу.

— Что вы сказали лейтенанту Клиту, мистер Сайфель?

— Ничего. Я объяснил, что вы попросили меня взглянуть на тело. Ничего больше. Похоже, у него что-то не заладилось с людьми шерифа, а вы сами подчеркнули срочность дела.

— Вы опознали труп?

Он ответил без колебаний.

— Опознал.

— Кто это? Как его зовут?

— К сожалению, я не знаю его имени. Возможно, этот человек называл его, даже наверняка называл. Но память у меня слаба на имена, а виделся я с ним всего лишь раз.

— Когда? По какому делу?

— Минутку. Я смогу лучше вспомнить и объяснить все подробнее, если вы выключите эту машину.

— Это что, угроза сокрытия информации, мистер Сайфель?

— Разумеется, нет, — выпалил он прямо в микрофон. — Простой психологический фактор, и я возмущен вашими попытками задавать тенденциозные и вводящие следствие в заблуждение вопросы!

— Прошу простить, мистер Сайфель. Вы сами напросились.

— Так выключите вы магнитофон или нет?

— Нет. Вы сами только что отметили, что память иногда выкидывает трюки, я вот на свою не полагаюсь...

— Я не говорил ничего подобного. Это что, перекрестный допрос? Я на конституционных основаниях заявляю протест всей этой процедуре!

— Сохраните пылкость для зала суда. Ваше заявление слишком важно, и записать его необходимо. Насколько нам известно, вы единственный человек в городе, который знал покойного.

— Я не знал его. Говорю же вам, что виделся с ним всего лишь раз.

— Мы остановились именно на этом. По какому делу вы с ним встречались? И когда?

— В день суда над Фредериком Майнером, двадцатого февраля, да, кажется, так. Этот человек — покойный — присутствовал в зале. Я заметил его среди зрителей, так как не знал, кто это. Народу было не слишком много — Джонсоны, жена Майнера да двое-трое зевак. Должно было произойти официальное признание подсудимым своей вины и назначение даты для заявления об условном наказании.

— Присутствовала ли миссис Джонсон?

— Разумеется.