Вот так я и объявил мадам Розе самую приятную новость в ее жизни — что рака у нее нет.

Вечером мы откупорили бутылку шампанского, которую выставил мосье Н’Да Амеде, чтобы отпраздновать известие, что у мадам Розы нет злейшего врага народа, как он выражался, потому что мосье Н’Да Амеде собирался заняться в придачу и политикой. Ради шампанского она навела красоту, и даже мосье Н’Да Амеде, похоже, удивился. Потом он ушел, но в бутылке еще оставалось. Я снова наполнил стакан мадам Розы, мы чокнулись, и я закрыл глаза и запустил старуху обратным ходом, пока ей не стало пятнадцать лет, как на фотокарточке, и мне даже удалось ее такую поцеловать. Шампанское мы прикончили, я сидел на табуретке возле нее и пытался делать радостное лицо, чтобы ее подбодрить.

— Мадам Роза, скоро вы поедете в Нормандию, мосье Н’Да Амеде даст вам на это деньжат.

Мадам Роза всегда говорила, что коровы — самые счастливые существа на свете, и мечтала отправиться жить в Нормандию, где такой хороший воздух. Думаю, я никогда еще сильнее не хотел стать фараоном, чем когда сидел на табуретке и держал ее за руку, до того я тогда чувствовал себя слабым. Потом она затребовала свой розовый пеньюар, но мы не смогли втиснуть ее внутрь, потому что это был ее давнишний потаскушечий халат, а с пятнадцати лет она слишком растолстела. Лично я думаю, что старых шлюх недостаточно почитают, а вместо того преследуют их, когда они еще молодые. Лично я, будь у меня средства, заботился бы только о старых шлюхах, потому что у молодых есть сутилеры, а у старых нет никого. Я брал бы только старых, страшных и уже ни на что не годных, я был бы их сутилером, я бы заботился о них и воцарял справедливость. Я был бы величайшим фараоном и сутилером на свете, и при мне никто никогда не увидел бы, как старая шлюха, всеми брошенная, льет слезы на седьмом этаже без лифта.

— А кроме этого что сказал тебе доктор? Я скоро умру?

— Не особенно скоро, нет, мадам Роза, он ничего такого не говорил насчет того, что вам смерть грозит больше, чем кому другому.

— Что у меня?

— Он точно не подсчитывал, он сказал, что всего понемножку, чего уж там.

— А мои ноги?

— Про ноги он ничего особенного не говорил, да потом, вы и сами знаете, что от ног не умирают, мадам Роза.

— А что у меня с сердцем?

— На этом он особенно не останавливался.

— Что он говорил по поводу овощей?

Я прикинулся невинной овечкой.

— Как это «по поводу овощей»?

— Я слышала, что он сказал что-то про овощи, так?

— Нужно лопать побольше овощей для здоровья, мадам Роза, вы нам всегда давали лопать овощи. Иной раз вы нам больше ничего и не давали.

Из глаз у нее полились слезы, и я сходил за бумагой для подтирки.

— Что с тобой станется без меня, Момо?

— Ничегошеньки со мной не станется, и потом, еще рано тревогу бить.

— Ты пригожий паренек, Момо, а это опасно. Надо держать ухо востро. Обещай мне, что не продашься.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Клянусь вам, мадам Роза. На этот счет вы можете быть спокойны.

— Момо, всегда помни, что у мужчины самое святое — честь. Никогда никого до себя не допускай, даже если тебе хорошо заплатят.