— Мадам, я не еврей, но меня все равно преследуют. У вас нет на это монополии. С вашей монополией покончено, мадам. Есть и другие люди, помимо евреев, которые тоже имеют право на то, чтобы их преследовали. Я хочу своего сына Мухаммеда Кадира в виде араба, каким я доверил его вам под расписку. Я не хочу сына-еврея ни под каким предлогом, я и без того хлебнул горя.

— Хорошо, не волнуйтесь так, тут, возможно, произошла ошибка, — сказала мадам Роза, видя, что хмыря аж прямо трясет; его даже становилось жалко, если вспомнить, сколько всякого арабам и евреям уже довелось выстрадать вместе.

— Ну конечно же, произошла ошибка, о Господи, — воскликнул мосье Юсеф Кадир и был вынужден присесть — ноги уже отказывались его держать.

— Момо, принеси-ка мне бумаги, — велела мне мадам Роза.

Я выволок из-под кровати большой семейный чемодан. Поскольку я часто рылся в нем в поисках матери, никто лучше меня не разбирался в царившем там бардаке. Мадам Роза заносила детей шлюх, которых принимала на пансион, на такие клочки бумаги, где вообще ничего нельзя было разобрать, потому что соблюдение тайны ставилось у нас превыше всего, и заинтересованные лица могли спать спокойно. Никто не мог выдать их как матерей, занимающихся проституцией, чтобы их лишили родительских прав. Объявись какой-нибудь сводник, который захотел бы шантажировать этим женщин, чтобы отправить в Абиджан, он не нашел бы там ни одного ребенка, даже если бы провел специальное исследование.

Я протянул всю бухгалтерию мадам Розе, и та, послюнив палец, принялась искать, глядя сквозь очки.

— Вот, нашла, — торжествующе сказала она, ткнув пальцем в бумажку. — Седьмого октября пятьдесят шестого года с хвостиком.

— Как это «с хвостиком»? — жалобно проблеял мосье Юсеф Кадир.

— Для ровного счету. В тот день я приняла двух мальчиков, одного мусульманского вероисповедания, а другого — еврейского…

Она призадумалась, и лицо ее озарилось пониманием.

— Вон оно что, теперь все ясно! — с удовольствием объявила она. — Должно быть, я ошиблась, я ошиблась религией.

— Как-как? — встрепенулся мосье Юсеф Кадир, задетый за живое. — Как это?

— Видимо, я воспитала Мухаммеда как Мойше, а Мойше — как Мухаммеда, — пояснила мадам Роза. — Я приняла их в один день и перепутала. Маленький Мойше, настоящий, теперь живет в хорошей мусульманской семье в Марселе, где к нему прекрасно относятся. А вашего маленького Мухаммеда, присутствующего здесь, я воспитала евреем. Бармицвэ [ ] и все прочее. Он всегда кушал кошерное, тут уж вы можете быть спокойны.

— То есть как он всегда кушал кошерное? — заблажил мосье Юсеф Кадир, который не в силах был даже подняться со стула, до того сокрушительной оказалась для него эта новость. — Мой сын Мухаммед всегда кушал кошерное? У него был бармицвэ? Моего сына Мухаммеда превратили в еврея?

— Я ошиблась в установлении личности, — продолжала объяснять мадам Роза. — Установить личность, знаете ли, тоже можно с ошибкой, не такое уж это бесспорное дело. А в трехлетнем карапузе не так уж много личности, даже если он обрезанный. Запуталась я в этих обрезанных и воспитала вашего маленького Мухаммеда настоящим маленьким евреем — тут уж вы можете быть спокойны. Да что тут говорить, бросают сына на одиннадцать лет, ни разу не навестив, а потом еще удивляются, что он перестал быть арабом…

— Но ведь мне было клинически невозможно! — простонал мосье Юсеф Кадир.

— Да что тут такого особенного, ну, был он арабом, теперь он немножко еврей, но это по-прежнему ваш сынишка, — сказала мадам Роза с доброй материнской улыбкой.