Хотя сочинитель и ожидал увидеть нечто в этом роде, теплое чувство возникло в нем, и Станислав Гагарин едва ли не физически ощутил, как лицо расплывается в приветливой, если не сказать радостной, улыбке.

Все эти недели и месяцы: май, июнь, июль и август, в долгом полете в Южную Америку, в Байресе и Санта-Фе, Монте-видео и Ла-Плате Станислав Гагарин не переставал думать о товарище Сталине и встречах с ним, о коротком, но так много значащем в его жизни знакомстве с вождем. Собственно говоря, и встреч-то было лишь две. Утром, 7 апреля, едва вождь прибыл со Звезды Барнарда, тогда не прошло и суток как их разлучили. И после пробуждения писателя в собственной квартире, после фантастических явей, пережитых им по злой воле ломехузов, пытавшихся заместить его личность с помощью Метафора.

Порою он перебирал записи на листках, которые набрасывал в дороге, в них Станислав Гагарин обозначал детали, их сочинитель надеялся вставить в будущий роман, который обязательно напишет, не имеет права не написать.

На листке с датой 19 мая 1990 года, с указанием времени — восемнадцать часов сорок четыре минуты — и места — Hotel «Republica» в городе Росарио — значилось:

«Сталин не одобрял, когда Берия искал компромат чересчур беззастенчиво.

— Опасный ты человек, Лаврентий, — говорил ему вождь. — Не хотел бы, чтоб именно ты занимался, понимаешь, моей биографией».

А ниже, уже 20 мая, было записано: «Трагедия Сталина — править необходимо было через посредников, а нравственные качества последних были далеки, увы, от совершенства. Неразрешимая проблема зависимости лидера от тех, кто стоит между ним и теми, кем он управляет. Управляет ли? Тема посредничества в политике».

И днем позже, у родительского дома неистового аргентинца Че Гевары в Росарио: «Встречается ли этот борец за справедливость с Отцом народов в Том Мире? Спросить бы Сталина, что думает он о кубинской революции… Судьба Че Гевары».

Он часто думал о версии Слепухина, выдвинутой в «Пантократоре», и даже взял рукопись с собою на край света, чтоб перечитать ее снова. Поднимаясь вверх по великой реке Паране и зная, что где-то к северу лежит Парагвай с его социалистическим государством иезуитов, созданным Диего де Торресом в Семнадцатом веке, с горькой усмешкой соглашался: размах эксперимента, задуманного вождем, был воистину планетарным. Ну кто, например, помнит о колхозах-редукциях иезуитского толка в Парагвае? Разве что узкие специалисты… А вот про опыт страны победившего социализма человечество не забудет.

Был записан здесь же и злой каламбур: жители города Параны — параноики. Далее следовала фраза — «Никогда не верил в вашу якобы психическую ненормальность, товарищ Сталин». Потом утверждение — «Сталин не был жестоким. Страница 85-я». Это в рукописи Слепухина, ее читал он, видимо, в этот момент.

Теперь, идя навстречу вождю, Станислав Гагарин немного удивлялся тому, неожиданно — хотя он и догадывался что так будет, верил в грядущее возвращение вождя — радостному чувству, охватившему писателя при виде Иосифа Виссарионовича.

Сейчас он открыто улыбался Великому Пришельцу, задним зрением ощущая, что Тамерлан нерешительно потоптался и двинулся за председателем.

В эти мгновения ему вдруг вспомнился фрагмент из разговора на кухне, незадолго до того, как Вера позвонила в дверь.

— Вы, конечно, считаете меня жестоким человеком, — не то спрашивая, не то утверждая сказал тогда Сталин. При этом он сощурился, прикрыв смуглыми веками желто-коричневые, умеющие метать стрелы-молнии, глаза.

— Прежде — да. Разумеется, считал именно таковым, — тщательно подбирая слова, вопрос не из легких, заговорил писатель. — А потом как-то задумался, сравнивая вас с предшественниками, Иваном Грозным, например, или Романовым Петром.