«И часто попадаю впросак, — с горечью подумал председатель «Отечества», глядя, как мерседес вкатил в открытые ворота и остановился перед симпатичной виллой, полузакрытой от наблюдателей с улицы высокими и объемистыми в стволе платанами. — Кто сейчас в очереди на предательство? Любимый мой зять Николай Юсов, уже клявшийся в преданности Дима Лысенков, Вадим Казаков, редактор Люба Антипова, художник Васильев или верный соратник и коллега Юрий Никитин… Время покажет… Но почему я вспомнил именно этих?»

Вера, сидевшая в мерседесе слева, уже выпорхнула, будто молодая козочка, из автомобиля, а Станислав Гагарин сидел неподвижно и спокойно ждал, когда приблизится человек, медленно идущий от виллы.

Писатель узнал в нем уже того мафиозного президента, которого показал ему в самолете товарищ Сталин.

XLVI. АВТОМАТ КАЛАШНИКОВА МОНСТРАМ НЕ ПОМЕХА

— Вы любите свою жену? — спросил Станислава Гагарина хозяин виллы, на которую привезли его на белом мерседесе.

Он уже представился писателю.

— Знаете, — сказал доцент Головко, по кличке Старик, глава криминального сообщества, — мне говорил о вас товарищ Сталин… И даже если хотите, рекомендовал на роль идеолога в новой структуре власти, которую мы создадим вместе с вождем.

«Не может этого быть!» — едва не воскликнул писатель. И год тому назад он так бы и сделал. Только в последнее время научился скрывать чувства, как говорится, считал до десяти, прежде чем принять решение да и просто выразить отношение к событию или полученной информации.

«Товарищ Сталин не мог отдать меня этому мафиози, — соображал Станислав Гагарин. — Хотя… Видимо, это был некий ход с его стороны. Ведь он рассказывал мне о встрече со Стариком, о намерении столкнуть мафию с агентурой Конструкторов Зла. Надо с умным видом кивать, поддакивать, не изрекая ничего определенного. Авось, сей доцент не умеет читать мыслей и подрасскажет нам нечто».

— Да-да, конечно, — отозвался Станислав Гагарин, и Головко принялся излагать соображения о возведении идеологической надстройки над преступно-экономическим оазисом.

Суть размышлений Старика сводилась к тому, что среди массы людей существуют особые личности, психика которых отождествляется с коллективной психикой. Такому отождествлению соответствует симптом богоподобия, но только возведенный в иерархию. Подобная личность по праву считает себя счастливым обладателем великой, единой Истины, которую ей и надлежит открыть, обладателем того конечного знания, в котором спасение человечества.

— Но такая психическая установка суть мания величия, — мягко возразил сочинитель. — А вы, как говорил мне товарищ Сталин, умный человек…

Ничего подобного вождь писателю не говорил, но расчет последнего оказался прицельным: Головко откровенно расцвел.

— Я бы не сказал, что это мания величия в буквальном смысле слова, скорее слабая смягченная форма его. Назовем его пророческим вдохновением. Известно, что субъектов, у которых психика слаба, но зато непомерно развито честолюбие, тщеславие и неуместная наивность, слияние с коллективной психикой является подлинным искушением, которому они зачастую поддаются. Посмотрите на целый сонм говорунов левацкого толка, которых породила перестройка…

— Смотреть на них уже тошно, — ворчливо промолвил писатель.

— Разделяю ваше раздражение, — вздохнул Головко. — Только вот нам, людям дела, создаваемый ими хаос крайне выгоден. Но болтуны в раскачивании государственной лодки зашли слишком далеко.